Александр Зорич 
У солдата есть невеста (сборник)

Александр Зорич
У СОЛДАТА ЕСТЬ НЕВЕСТА
(авторский сборник фантастических повестей и рассказов)

От автора

Должен признаться, мне по‑прежнему люб и дорог один немодный в наши виртуально‑гламурные дни писатель – Жюль Верн. Позитивный настрой его лучших романов, степенные речи инженеров‑эрудитов, беготня муфлонов и свиней‑окапи по таинственному острову, стремительный подводный лёт «Наутилуса», величественное парение летательных аппаратов легче воздуха – воспоминания об этих жюльверновских образах нет‑нет да и заставят меня расплыться в блаженной ностальгической улыбке. 
Кажется, что в наши дни каноны искушенной космической фантастики плохо согласуются с наивным обаянием Верна. Например, литературный мир моего цикла «Завтра война» напитан державным духом могущественных галактических империй (среди которых Россия – первейшая), он кипит громами небесных сражений и, на первый взгляд, ему во всем чуждо хлопотливое добродушие вегетарианского XIX века. Однако, я беру на себя смелость утверждать, что моя новая повесть «Броненосец инженера Песа», побегом вырастающая из цикла «Завтра война», – родом с «Таинственного острова» Жюля Верна. Эта повесть напоминает фирменный провансальский рататуй. Приготовлена она, впрочем, из новомодного синтетического баклажана с добавлением современных космических специй, а потому, хочу верить, придется по вкусу не только жюльвернофилам, но и гурманам, знающим толк во внеземных одиссеях. 

Броненосец инженера Песа

Октябрь 2621 г . 
Фелиция, система Львиного Зева 

«Дюрандаль» падал. Инженер Станислав Пес инстинктивно зажмурился.
Внутри, вокруг пупка, как будто что‑то призрачное пенилось, закипало, росло, в висках пульсировала кровь – перегрузки. Он в бешенстве стиснул зубы – как невыносимо это: быть одновременно и беспомощным, и бесполезным.
Истребитель пилотировал его коллега Роланд Эстерсон. Пилотировал так себе, чтобы не сказать отвратительно. Он, Пес, сделал бы это куда лучше. Но роль, которую он вызвался играть, подразумевала только такой расклад. Эстерсон – главный, Пес – ведомый.
– До земли уже близко? – спросил Пес у Эстерсона.
Сам‑то он знать этого никак не мог, поскольку лежал в узком, глухом лазе между воздушным шлюзом и аварийным люком пилотской кабины.
Места получше на тесном истребителе не нашлось.
Эстерсон ответил нечто маловнятное. Пес подозревал, его товарищ совсем растерялся.
– Эй, Роланд, что‑то вы раскисли! Ну‑ка! Не вешать носа! Вы же создатель этой машины! Вас‑то она должна слушаться! – сказал Пес, стараясь, чтобы эти слова прозвучали как можно бодрее.
– Разве что мистическим образом… Пожелайте мне удачи, пан Станислав.
– Удачи, ясновельможный пан Роланд!
После этого Эстерсон выключил связь и, как понял Пес, вообще снял наушники, чтобы не мешали. Любитель отличается от профессионала в частности тем, что ему всё, буквально всё мешает…
«Дюрандаль» подвывал и постанывал.
Эстерсон постоянно менял тягу – Пес слышал это, – нащупывая оптимальный режим снижения.
Какофоническая распевка двигателей длилась и длилась. В известном смысле это радовало Песа, поскольку означало, что до сего момента Эстерсон не вогнал истребитель в землю.
Вдруг истребитель подскочил, будто на ухабе.
«Вышли шасси», – безошибочно определил инженер.
Следующего толчка – первого касания тверди – Пес прождал довольно долго. Он уже решил было, что Эстерсон струсил, отказался от посадки – как вдруг «Дюрандаль» бухнулся на все три точки, из‑за этой ошибки едва не скапотировал, подпрыгнул вверх, «скозлил», и снова коснулся земли, но на этот раз уже правильно, двумя точками, с малым положительным тангажом.
«Идиот… Сажал бы уже на воду…» – отстраненно подумал Пес.
Но на самом деле злиться на конструктора Эстерсона было не за что. По крайней мере, «Дюрандаль» пока не разлетелся на винтики.
Но и радоваться было рановато.
Со слюдяным хрустом оторвалась крыльевая стойка шасси.
Истребитель припал на правое крыло, как калека на костыль, машину закрутило и Пес, не сумев компенсировать центробежную силу мускулами, больно ударился затылком о титанировую обшивку стыковочного лаза. Из глаз инженера посыпались искры.
Там, где лаз кончался, упираясь в пилотскую кабину, раздался громкий хлопок – это катапультировался Эстерсон. Однако в ту секунду пан Станислав был не в состоянии делать столь проницательные заключения.
Он приготовился к смерти, он ждал взрыва.
Но «Дюрандаль» был сработан крепко.
С визгом и скрежетом машина неслась невесть куда.
Вдруг тряска, которую сообщали всему телу истребителя неровности импровизированной взлетно‑посадочной полосы, прекратилась. Пес с удивлением понял, что машина вновь куда‑то летит.
– Эстерсон, что там, ради всего святого?! – в отчаянии выкрикнул Пес.
Ему не ответили. Отвечать было некому.
Полет оборвался резким ударом.
«Плашмя о воду», – уточнил для себя Пес, когда по обшивке истребителя забарабанили тяжелые водопады.
«Сейчас начнет тонуть…»
Шансы на спасение зависели от того, насколько быстро он отдраит аварийный люк. Оттуда, из пилотской кабины, уже можно будет покинуть аппарат, открыв фонарь из бронестекла.
Пес встал на четвереньки и что было прыти пополз вперед, в сторону кабины.
В стыковочном лазе царила непроницаемая темнота.
«Недоработало бюро Эстерсона! Поленился какой‑то молодой олух нарисовать на чертеже ровно две лишние лампочки… Сам‑то Эстерсон давно о таких мелочах не думает, генеральный конструктор как‑никак…»
Найти задрайки люка на ощупь оказалось отнюдь не плевым делом. Но Пес, конечно, нашел.
Одна подалась легко.
Другая отчего‑то заупрямилась.
Внезапно, подтверждая худшие опасения Песа, «Дюрандаль» провалился в бездну кормой вперед. При этом инженера отшвырнуло назад от люка и припечатало к противоположному концу лаза, где был шлюзовой отсек.
На несколько секунд инженером овладела паника. Он выкрикивал имя Эстерсона, умолял о спасении.
Но вдруг эмоции схлынули, к Песу вернулось самообладание.
Он вытер кровь, которая хлестала из носа, тыльной стороной ладони, густо поросшей седыми волосками, и вновь пополз к спасительному люку.
Чертова задрайка!
Он исцарапал себе все пальцы, пытаясь с ней сладить. Пот заливал глаза.
Вдруг инженер спохватился. У него же есть «Кольт Мк600»! Как он мог забыть об этом увесистом орудии убийства?
Извиваясь ужом, он вытянул револьвер из глубокого кармана брюк, в котором ствол успел проделать широкую прореху.
Перехватив револьвер за ствол, инженер нанес вслепую несколько сильных ударов рукоятью, надеясь попасть по задрайке.
Нутро «Дюрандаля» отзывалось глухим колокольным гулом.
Пес подергал задрайку.
«Не поддается, дрянь!»
Тем временем машина вела себя престранно.
«Дюрандаль» выровнялся. И, вместо того чтобы лечь на дно, продолжал нестись сквозь толщу воды, причем – хвостом вперед.
«Неужели здесь настолько сильное течение?» – недоумевал Пес.
Разум нашептывал ему, что никакое течение не сможет волочь тяжеленный истребитель с такой силой. Но в те секунды ему было не до загадок природы.
Он перехватил ствол «Кольта» двумя руками и вновь принялся буянить. Отчаяние придавало ему сил. Он яростно сквернословил, брызгал бешеной слюной во тьму. И хотя мышцы нестерпимо ныли от перенапряжения, попыток не прекращал.
«Клац!» – сказала задрайка едва слышно.
Но Пес ее услышал.
Рывок – и в следующий же миг подавшийся на полмизинца люк был распахнут тысячетонным водяным молотом.
Весь воздух из кессонного лаза выстрелило наружу, как из пушки.
Песа вынесло вместе с огромным пузырем.
Он промчался через пустую кабину, успев в неярком свете всё еще живой приборной доски заметить отсутствие пилотского кресла и Эстерсона. Затем стихия вынудила его сделать кувырок через голову и повесила на острый крюк, который образовал лоскут разорванной обшивки.
Пес рванулся, да так рьяно, что оставил «Дюрандалю» ворот своего синего свитера. Едва зачуяв свободу, он энергично заработал руками, стремясь побыстрее вознестись к призрачному мерцанию над головой.
Там светили крупная жемчужина‑луна и шаровое скопление Тремезианский Лев. Они звали Песа к себе и он поднимался на этот зов наперекор туманящей мозг боли.

Ночь была влажной, пахучей и крепкой, как «Выборова». Пес покачивался на волнах, обстоятельно вращая плешивой головой.
За те минуты, что прошли после всплытия, он успел отплеваться, отдышаться и вновь уверовать в ангелов‑хранителей. У инженера шла носом кровь, но он не замечал этого.
Итак, он находился в виду берега – далекого, лесистого и совершенно инопланетного.
Добро пожаловать, пан Пес! Планета Фелиция, система звезды Львиный Зев. Крошечный перед лицом всеобъемлющей космической пустоты землеподобный шарик, населенный сирхами – разумными котами‑хамелеонами.
Почти строго на западе, над самой водой, светил одинокий маслянисто‑желтый огонек. Расстояние, которое отделяло огонек от Песа, было довольно значительным, и потому он никак не мог определить, что же видит – пламя костра, разожженного сирхами, или же свет электрической лампы, размытый дрожащим воздухом. Песу очень хотелось рассчитывать на второе при условии, что лампу держит в своих руках его коллега Эстерсон. Встреча же с прочими сапиенсами не входила в планы инженера, причем сразу по многим причинам. Впрочем, доплыть до огонька Пес в любом случае не рассчитывал – слишком далеко.
Южнее и значительно ближе серебрилась полоса прибоя, над которой ясно различалась черная зубчатая стена. Как видно, это был один из барьерных рифов, которыми изобилуют нескучные моря Фелиции.
В других сторонах ничего интересного, кроме влажного бархата ночи, видно не было.
Пес кролем поплыл в сторону рифа.
Океан ярко флюоресцировал и инженеру начало казаться, что его ладони загребают смешанный с черными чернилами золотой песок. Зачарованный феерией, он не заметил, что его уже некоторое время сопровождают несколько гуттаперчевых мраморно‑желтых змей, каждая толщиной с питона. Змеи эти шли совсем неглубоко, в метре от поверхности.
Если бы в тот миг он обернулся назад, то рисковал бы умереть от разрыва сердца, ибо зрелище к тому склоняло: светящееся колесо диаметром в двадцать метров, переплетенное сетью красных прожилок и иллюминированное пунктирными линиями голубых огоньков, неслышно скользило вслед за ним. А желтые с продольной золотой сыпью змеи – они были спицами этого колеса, и в то же время, выходя за его пределы на десять метров каждая, придавали существу отдаленное сходство с морской звездой‑офиурой, обитательницей тропических вод далекой планеты Земля.
Последующее произошло так быстро, что испугаться инженер не успел.
Две упитанных змеи стремительно перехватили его поперек туловища и, ловко вырвав из воды, перенесли к центру светящегося колеса. Они бережно поместили инженера между двумя мускульными наростами прохладной плоти.
Затем существо сложилось, тесно обняв Песа – так сырое еще тесто обнимает начинку рождественского пирога.
Пес заорал – захлебываясь, истекая криком.
Но звуки угасли в обволакивающем его неподатливом мясе.
Револьвер!
Он кое‑как извлек его из‑за пояса.
И тотчас высадил весь барабан, не целясь. Благо, промахнуться было невозможно – враг был везде.
Пули легко прошили плоть существа, не причинив ему никакого видимого вреда.
«Этого следовало ожидать…» – подумал Пес обескураженно.
На него навалилась апатия.
Сопротивляться бесполезно. Бежать некуда. Сейчас его будут переваривать.
Вот‑вот на темечко брызнет струйка едкой пищеварительной жидкости… Или иначе: вот прямо сейчас в его невкусное, немолодое тело вопьются хищные пищеварительные реснички и быстро высосут его всего, до последней вакуоли, ибо таковы законы природы: большие питаются меньшими.
«Прощай, Эстерсон. Твоего верного Песа съели водоплавающие блины планеты Фелиция…»
Однако минуты шли, а пищеварительная жидкость запаздывала.
Существо же вело себя весьма энергично. Мощные волны мышечных сокращений проносились через всё его гигантское тело.
Если бы Пес мог посмотреть на своего пленителя со стороны, он бы увидел, что существо приобрело форму длинного изогнутого ножа, и нож этот, вспарывая пологие волны, стремительно удаляется от берега.
Впрочем, Песу хватило воображения достроить эту картину и без помощи зрения.
Прошло полчаса и пан Станислав уже практически поверил в то, что переваривать его пока не будут.
Теперь его заботила другая опасность – становилось душновато. Воздух в «желудке» существа потихоньку подходил к концу.
«Блестящая перспектива – умереть от удушья после всего того, что я уже сегодня пережил…»
Инженер уже почти смирился со своей судьбой и даже задремал, когда его пленитель остановился. Вывернулся как бы наизнанку. И, вновь подхватив сомлевшего Песа при помощи двух желтых щупалец, вознес его высоко в небо.
Ошарашенный инженер открыл глаза.
Обнаружил себя в десяти метрах над взгорбившейся волной посреди открытого моря.
И вновь истошно заорал.
Он не смолкал до тех пор, пока заботливые щупальца не поставили его на мохнатый, остро пахнущий крепким черным чаем, островок.
Островок мерно баюкало на волнах, а стало быть, он являлся скорее суденышком или, вернее сказать, плотом.
Чтобы удержать равновесие, Пес опустился на четвереньки.
На ощупь поверхность островка напоминала мочало. Она была сухой и кое‑где еще хранила память о жарких прикосновениях лучей недавно закатившегося дневного светила.
Эти теплые прогалины невероятно обрадовали Песа, который смертельно продрог и стучал зубами от холода.
Что ж, умирать на островке гораздо приятней, чем в осклизлой утробе морского гада.
Пес опустил голову на мшистый бугор и забылся тяжелым сном лишенца.

Пес проспал до полудня следующего дня, в общей сложности шестнадцать часов. Даром что на Церере, откуда он спасся бегством в компании своего коллеги Эстерсона, неделями страдал бессонницей – ее не брали никакие пилюли…
Он не сразу понял, где находится – воспоминания запоздали на несколько томительных секунд. А когда понял, помрачнел. Любой помрачнел бы!
Итак, он пребывал на плоту предположительно искусственного происхождения.
Плот состоял из тысяч длинных, мохнатых, тщательно сплетенных воедино водорослей. Вместе они составляли нечто вроде многослойного матраса, настолько толстого, что его поверхность, на которой и лежал Пес, возвышалась над водой метра на два – два с половиной.
Инженер прикинул, что подводная часть, так сказать, грассберга, должна быть примерно той же или даже большей величины. Однако, перегнувшись через край и всмотревшись в прозрачную синеву, он с удивлением обнаружил, что плавучий остров погружен в воду хорошо если на метр.
Отчего так? Инженер распотрошил плетение водорослей под собой и обнаружил, что основной объем плота заполняют крайне необычные растения, чьи стебли имеют многочисленные пузыревидные наплывы. Эти наплывы были полыми, их эластичные стенки на ощупь напоминали… надувные шарики.
Предположить, что весь «матрас» вырос сам, по случайному велению природы, было никак нельзя. Плот имел достаточно правильные очертания вытянутого овала. Но главное, рядом с ним, на некотором удалении, плыли плоты‑близнецы – числом около двух дюжин.
Никаких инженеров Песов на соседних плотах видно не было. Но на этом сущностные отличия исчерпывались.
Двигались плоты, конечно же, не сами по себе. И не по воле течения.
Их целенаправленно волокли вперед. И притом достаточно быстро, со скоростью парусной яхты, идущей галфвиндом.
Это проделывали собратья той твари, которая давеча похитила Песа из окрестностей утопшего истребителя.
Впрочем, инженер уже начинал догадываться, что истребитель утонул не сам собой, но был умышленно увлечен ко дну.
Пересилив страх и отвращение, Пес всё же рассмотрел своих новых знакомцев. И даже смог воскресить в памяти то немногое, что он прочел о морской фауне Фелиции, приуготовляя бегство с Цереры в компании Эстерсона.
«Готов поспорить на миллион терро, это и есть те самые „капюшоны“, о которых сообщает господин Корсаков в своей удалой „Энциклопедии Дальнего Внеземелья“… Помнится, там шла речь о двух главнейших видах исполинских морских животных Фелиции. Первые звались „дварвами“… Так их называют аборигены‑сирхи. Наш земной строгий термин – канцеротевтиды, – у Песа была отличная память на сложные слова, – то есть „ракокальмары“. Но этим ужасающим словом редко пользуются даже ученые.»
– Кан‑це‑ро‑тев‑тид, – вслух произнес Пес и не отказал себе в удовольствии смачно сплюнуть. – Тьфу, вот ведь злая дупа!
Повеселев, он вернулся к своему зоологическому экспресс‑анализу.
«Но если верить Корсакову, попадись я дварву, не прожить мне и минуты. Дварв – свирепый, вечно голодный хищник… Вдобавок, у дварва должен быть панцирь, похожий на крабий, и четыре длиннейших суставчатых конечности, устроенных по типу скорпионьего хвоста… Которые, впрочем, оканчиваются не ядовитым жалом, а тремя парами острых клешней‑ножниц. У моих похитителей суставчатых конечностей не видно… Да и панциря… Напротив, они мягкотелы и блинообразны. Но если это те самые „капюшоны“, то отчего они „капюшоны“, а не, допустим, „блины“?»
Спустя час Пес получил наглядный ответ на этот вопрос.
Когда их флотилия проходила совсем близко от берега – там безымянная местная река впадала в море, сообщая ему свою мутную пресноводную изумрудность – капюшоны вдруг остановились.
Каждое из этих существ как бы присобралось, сгорбилось, опустив щупальца вниз. Теперь они приобрели сходство с гигантскими медузами мраморно‑желтого цвета. И вот уже над водой показалось несколько горбов или, скорее, грибных шляпок, совершающих размашистые колебательные движения вверх‑вниз.
«Теперь ясно! Они, вероятно, и питаются как медузы, фильтруя из воды мелкую живность – рачков, мальков, беспозвоночных… И похожи они при этом на… блестящие капюшоны желтых плащей‑дождевиков!»
Итак, капюшоны если и были хищниками, то лишь в том смысле, в каком ими являются многие земные киты, без устали цедящие студеную водицу в поисках планктона…
«Хвала Ахура‑Мазде, для их пищевой цепочки я слишком крупное звено…»
Пес смутно припоминал, что именно «Энциклопедия» настаивала на достаточно высоком уровне внутристайного общественного развития капюшонов… Они, дескать, знакомы с зачатками товарно‑денежных отношений и, по некоторым сведениям, даже строят города, похожие на подводные термитники…
«Только бы им не пришло в голову отвезти меня в один из таких термитников! – взмолился Пес. – Не переживу физически…»
Все эти наблюдения над живой природой инженер вел, неторопливо обследуя содержимое ящика с загадочной кириллической маркировкой «Лазурный Берег» на крышке.
Откуда взялся на плоту ящик, Пес не имел никакого понятия. Но был отчего‑то уверен, что вчера его еще не было. Стало быть, пока он спал…
О, это был очень полезный ящик! В нем содержалось несколько полных продовольственных пайков, включая, между прочим, бутыли с пресной водой. В одну из бутылей Пес вцепился с естественной жадностью жертвы кораблекрушения. Таких двухлитровых емкостей было еще пять. Это значило, смерть от жажды откладывается как минимум на неделю. Еды тоже хватало, но она, как ни странно, влекла инженера значительно меньше – аппетита, считай, не было.
«Если ящик и впрямь доставили на плот капюшоны – а кто же еще, – значит, они осведомлены о том, что я человек и нуждаюсь в человеческой пище. Они знают, где ее взять, а стало быть, способны контактировать с людьми… Контактировать? М‑да… Впрочем, целенаправленное воровство тоже можно считать формой контакта, не так ли? А это дает достаточные основания приписать капюшонам интеллект, сравнимый хотя бы с дельфиньим.»
Утолив жажду и вяло сжевав упаковку пшеничных хлебцов, Пес взялся исследовать содержимое своих карманов.
Электронная записная книжка‑секретарь скончалась, не приходя в сознание. Но Пес и не думал печалиться – пропади они пропадом эти импровизированные инженерные расчеты, мудрые мысли из серии «в понедельник забрать из химчистки брюки» и служебные телефоны прошлогодних любовниц…
Пачка бумажных носовых платков (на Церере Песа донимал не выводимый никакими лекарствами насморк) фатально размокла, превратилась в белое комковатое месиво и была без сожаления выброшена за борт…
Расческа. Что ей сделается, этой расческе? Пес провел гребешком по своей незавидной шевелюре, улыбнулся. «Если среди капюшонов есть дамы, они должны оценить мои старания оставаться денди!»
Коробка патронов к «Кольту» – ее он прихватил в капитанской каюте «Фрэнсиса Бекона»… Коробка сразу навела его на воспоминания об их с Эстерсоном авантюре.
Да‑да, именно об «их с Эстерсоном», а не об «авантюре Эстерсона», как наверняка предпочитал думать последний. Ведь это он, Пес, плавно подвел Роланда к идее бегства. Это он, Пес, многие недели играл на нервах Эстерсона, как на мандолине, чего уж таить, обманывал его, сгущал краски, передергивал… Убеждал, что с Цереры ему, Эстерсону, не выбраться вовек, красиво рассуждал о свободе и рабстве, приводил в пример свои наскоро изобретенные злоключения, представляя себя этаким пожизненным узником концерна «Дитерхази и Родригес». Конечно, концерн этот был тем еще местечком, и ничего особенно хорошего Пес сказать о нем не мог, но чтобы так… чтобы прямо «рабство»… чтобы прямо «кабала» и «никаких шансов»…
Пес знал, что у Эстерсона были все шансы выбраться с Цереры через годик, а если он будет упорствовать и скандалить, то и через полгода. Вот «Дюрандаль» принимает придирчивая комиссия заказчиков от русских Военно‑Космических Сил… Вот Эстерсон что‑то там такое дорабатывает… Потом истребитель запускают в серию.
Эстерсону, конечно, подсовывают новый контракт, жирнее прежнего, сулят еще какие‑нибудь небывалые льготы и возможности… Но тут Эстерсон берет – и отказывается. И еще раз отказывается. Проявляет ту самую твердость, которая у него, конечно, в характере есть. И идет гулять на все четыре стороны! Хоть в родную Швецию, хоть в дальние дали, да хоть к чоругам, никто ему и слова не скажет!
Но Эстерсон, деморализованный неудачами с «Дюрандалем», сомневался в самом важном – в том, что всё будет хорошо. А Пес ему сомневаться помогал.
Эстерсон был превосходным инженером. Да что там «инженером»! Он был великолепным генеральным конструктором! Но в людях разбирался скверно, бессознательно полагая их чем‑то вроде некондиционных роботов. Песу не составляло труда выведывать у Эстерсона его планы, быть в курсе всех его тайных чаяний. Даже следить за ним было элементарно – ведь погруженный в свои думы Роланд никогда не оглядывался… Когда Эстерсон, подобно послушной марионетке, продумал и спланировал операцию «бегство с Цереры», Песу оставалось лишь прикинуться простачком и присоединиться к нему.
Когда они брали на абордаж «Фрэнсис Бекон», Пес ликовал. Всё шло лучше некуда! Еще чуток, и Эстерсон – светлая голова и, без сомнения, один из лучших авиакосмических спецов Объединенных Наций, – окажется в его чистых, холодных руках… Жаль только Эстерсон не справился с «Дюрандалем» в самом конце их отчаянного полета…
Путешествуя по лабиринтам воспоминаний, Пес тем временем неспешно, с расстановкой перебрал «Кольт». Почистил нарезы при помощи маленького подствольного шомпола, отщелкнул вбок барабан, вытряхнул гильзы из гнезд (ох уж эта добрая старая оружейная школа!) и зарядил каждое лоснящимся маслянистой смазкой патроном из коробки.
Отчего‑то вспомнилось, что лихие ребята в русских боевиках про старину называют патроны «маслятами». Теперь Пес наконец понял истоки этого жаргонизма.
Барабан «Кольта» шестисотой модели был восьмизарядным. Коробка – полупустой. Соответственно, в запасе у него осталось четыре «маслёнка».
Затем для защиты от палящего солнца Пес соорудил себе панаму из рубашки (она лопнула на спине, ее было не жаль) и вдруг осознал, что насущные хлопоты… окончились.
Инженер уселся на передний край плота, свесил ноги вниз и принялся всматриваться в зыбкую кардиограмму берега, в надежде разглядеть там… Ну хоть что‑то занимательное: один‑два действующих вулкана, желательно в стадии извержения, черную воронку смерча (его, конечно, пронесет мимо!), взлет могучего инопланетного звездолета или хотя бы падение загульного метеорита, сопровождаемое взрывом в мегатонну силумитового эквивалента и вывалом девственных джунглей Фелиции на половине материка…
Ни‑че‑го.
Пес принялся насвистывать «Plynie Wisla, plynie».
Плоты, влекомые капюшонами, с безмятежной гладкостью скользили вперед. Чавкала внизу водица. Ветер трепал края самодельной инженерской панамы…
Эта идиллия сгинула за считанные секунды, когда ближайший плот‑грассберг вдруг встал вертикально.
Будто бы гигантская рыба заглотила наживку и теперь что было дури дергала поплавок – плот несколько раз исчезал под водой, но затем всё же появлялся вновь.
Встревоженный Пес вскочил на ноги.
Сквозь толщу воды угадывалось движение нескольких огромных существ.
В двух из них худо‑бедно распознавались сложившиеся пополам капюшоны. А вот другие…
Эти другие всплывали из неведомых пучин, которых не достигают даже самые отважные солнечные лучи.
Рассмотреть их толком Пес пока не мог, но резкие, порывистые броски серых теней, контрастирующие с элегантной плавностью движений капюшонов, ничего хорошего не обещали.
Исчадия бездны атаковали внезапно.
Инженер увидел, как один из капюшонов был распорот почти пополам одновременным молниеносным взмахом двух суставчатых лап. Капюшон попытался обвить врага своими недюжинными щупальцами. На мгновение Песу даже показалось, что смертельно раненому капюшону всё‑таки удастся послать врагу поцелуй из могилы… Но тщетно. К бурым членистым конечностям присоединились еще две, и вот уже зеленые, на спутанную кудель похожие внутренности капюшона уносит течением в сторону далекого берега…
Одновременно с этим под водой исчезли сразу три плота.
Их явно влекла вниз чья‑то злая воля.
Капюшоны, ответственные за похищенные плоты, лихорадочно метались у поверхности, словно наседки, потерявшие своих цыплят. Аналогия с наседками навела Песа на объяснение происходящего. Точнее, он вдруг осознал это объяснение, оно как бы вошло в его сознание уже готовым.
«Это только мой плот внутри пустой. А другие плоты – они полные… Но чем они могут полниться? Не рыбой же? Стали бы разумные капюшоны волочь в такую даль, не зная отдыха, какую‑то рыбу, которую они, вдобавок, и не едят… Что же там такое в этих плотах?! Что интересует хищников из глубин? Скорее всего – детеныши. Ничего другого там и быть‑то не может… Человеческие мамы катают по паркам оборчатые коляски. Капюшоны волокут за собой плоты из водорослей…»
Вдруг он увидел маленькое по капюшоньим масштабам существо размером с сенбернара. Оно выглядело как… как увеличенный мяч для регби, покрытый множеством вертких нежных отростков, каждый длиной с человеческую руку. Отростки эти энергично, но крайне беспорядочно баламутили воду. Чувствовалось, что самостоятельно малыш не проплывет и километра. До стремительной, концентрированной мощи взрослого капюшона ему было далеко.
Рядом с первым капюшончиком появился второй, еще более плюгавый. Оба счастливца, как видно, спаслись с похищенного монстрами плота. Влекомые инстинктом, они гребли к ближайшему грассбергу – на нем как раз сидел Пес. Детеныши привычно юркнули под водорослевый матрас и больше Пес их не видел…
Вода вскипала то там, то здесь. На поверхность выбросило несколько оторванных, омертвелых щупалец. Но и враг нес потери – трое дюжих капюшонов на глазах у Песа вцепились в хищника с двух сторон и, приподняв его над волной, ловко оторвали ему все четыре монструозных клешни, схожих с паучьими лапами.
Трудно было судить о балансе сил в этой схватке. Но даже Песу было очевидно, что капюшоны не обладают особыми преимуществами перед нападающими. А хищники, в свою очередь, не ставят перед собой целью одолеть всех капюшонов до единого и раздербанить все плоты. Им бы раздобыть себе мясца и поскорее убраться восвояси…
Также, насколько понял Пес, капюшоны по каким‑то причинам не были готовы преследовать агрессоров на глубине. Они предпочитали разбираться с ними в сносно освещаемом солнцем приповерхностном слое вод.
«Надеются дезориентировать придонных хищников, привыкших к более высокому давлению и глухой сумеречной мгле, которая царит на шельфе?» – гадал Пес.
«Я не я буду, если это не дварвы – самые опасные морские твари Фелиции!» – заключил он.
В тот же миг пана Станислава обдало фонтаном соленых брызг – он бурно взметнулся позади плота.
Пес резко обернулся, машинально вскидывая «Кольт».
Его взору предстала фантастическая картина: невдалеке матерый, особенно крупный капюшон сцепился в смертельной схватке с хищником – сравнительно небольшим, возможно, молодым.
Они нарезали круги и яростно, с буханьем и шумливым плеском, кувыркались, но, судя по всему, ни один не мог одержать верх – капюшон намертво зафиксировал клешни дварва и, хотя тот пробовал одолеть капюшона, впиваясь в него мягкими приротовыми педипальпами, покрытыми розовыми треугольными присосками, их силы было явно недостаточно, чтобы смертельно изувечить врага.
Бог весть, сколько бы это продолжалось (другие капюшоны отчего‑то в противоборство встревать не торопились), но тут загрохотал «Кольт».
Стрелял Пес хорошо, никогда не жаловался. Все пули кучно легли в бугристую массу над мягкими педипальпами, которую инженер верно интерпретировал как голову дварва.
Его стрельба возымела неожиданно быстрый эффект.
Пес не взялся бы утверждать, что он убил хищника. Но именно его вмешательство положило конец затянувшемуся единоборству. Капюшон отшвырнул дварва, тот нелепо ударился о воду, сразу же потеряв одну клешню. Затем хищник кое‑как собрался и, суетливо работая уплощенными хвостовыми щупальцами, пустился в бегство, на глубину.
Трое доселе безучастно наблюдавших за поединком капюшонов тотчас бросились за ним.
«Вряд ли беглец уйдет живым…» – подумал Пес, заряжая «Кольт» последними четырьмя патронами.
С рациональной точки зрения, и в этом Пес отдавал себе отчет, его вмешательство смысла не имело.
Одним хищником меньше, одним больше… Патронов у него теперь почти совсем не осталось… А ведь их стоило бы придержать на случай угрозы непосредственно его, Песа, драгоценной шкуре! Но с точки зрения… ну что ли боевого товарищества (Пес улыбнулся этой внезапно посетившей его сознание словесной формуле) он всё сделал правильно. Вступился за своего. Помог ему победить… Не этому ли учит зороастризм, Первая Вера, ради которой его родители, восторженные неофиты Юстина и Томаш Чопики, покинули всё то милое и привычное, что звали они домом и Родиной?
«Смешно до ужаса… Раньше я считал „своими“ коллег по секретной лаборатории АСАФ на Церере. Теперь „своими“ для меня стали эти взбалмошные морские гады… Судьба человека, пся крев!»
Спустя десять минут после нападения морское путешествие капюшонов продолжилось как ни в чем ни бывало.
Пес, тоже понемногу успокоившийся, встал на краю плота, чтобы справить малую нужду.
Тоненькая золотистая струйка, чертя баллистическую параболу, безмятежно соединялась с дрожащим аквамарином морской ряби.
Вдруг журчание как бы удвоилось, упятерилось, удесятерилось.
Пес поднял глаза.
Ближайший к нему капюшон – возможно, тот самый, которого он спас, а может и не тот, – приподнявшись над поверхностью, исторгал, при помощи одной из многочисленных складок своего тела, длинную тонкую струйку, узнаваемую копию струйки инженерской.
То же делали и другие капюшоны.
«Солидарность?!»
Пес в голос загоготал.

Настало утро – второе утро пана Станислава на Фелиции.
Первым делом он бросил взгляд на запад – не подошла ли флотилия капюшонов вплотную к берегу? (Пес по‑прежнему не оставлял надежд сбежать от своих спасителей – теперь он предпочитал называть их так – при первой же возможности.)
Ничего подобного. Берег виднелся едва различимой серо‑желтой фата‑морганой, до него было километров восемь.
«Ну что же, – подумал Пес. – Позабочусь‑ка о дне сегодняшнем, а завтрашний – пусть огнем горит!»
Он открыл ящик с продуктами и обстоятельно наметил меню грядущего завтрака. Минеральная вода «Белозеро». Саморазогревающийся печеный картофель с салом по‑деревенски. Салат из маринованной репы с изюмом. Рулеты «Вальдшнеп», как уверяла этикетка, из мяса болотной дичи.
Пес никогда не жаловал русскую еду. И ставил вездесущие русские рестораны где‑то наравне с китайскими – набившая оскомину экзотика, да еще и для пищеварения нелегкая. Но аппетит у него разыгрался зверский. Стоило ли перебирать харчами?
В общем, он съел всё. И не отказался бы от добавки… если бы не вполне естественные соображения экономии. Сколько им еще плыть? Неделю? Две?
Пес сыто поглаживал покрытый густой порослью живот, по‑курортному развалившись в геометрическом центре плавучего острова, когда его слух уловил зарождение какого‑то неясного, тревожащего звука.
Повертев головой, Пес определил, что звук доносится с северо‑запада.
Там, в накаленном солнцем полуденном мареве, что вуалью висело над далеким берегом, чернела теперь маленькая оспина.
«Вертолет!» – обрадовался Пес.
Но сразу же одернул себя.
Чему было радоваться, если любой бороздящий воздушные просторы Фелиции летательный аппарат был потенциально опасен? В лучшем случае он мог бы принадлежать ученым, в среднем – дипломатам Объединенных Наций. Ну а в худшем – корпоративной охране концерна «Дитерхази и Родригес», брошенной на поиски «Дюрандаля» и двух ценных беглецов.
Но даже ученым и дипломатам попадаться на глаза было крайне нежелательно. Стоит ему, Песу, позволить спасти себя от капюшонов, и всё, пиши пропало, он станет частью их сложного учено‑дипломатического сюжета. Его куда‑то повезут, начнут расспрашивать, лечить, устраивать, конечно, придется им что‑то объяснять, а значит юлить и врать. Он справится, ведь он опытный, тренированный старый лис. Неисправимо лишь одно: так или иначе, это будет их  сюжет, сюжет ученых или дипломатов. А у него, пана Станислава, был свой.
Вертолет шел прямо на них. Пес забеспокоился.
Хорошо бы спрятаться. Но куда?
Единственным решением было схорониться под островом‑гнездом и переждать.
Пес поморщился – как же не хотелось ему, обгорелому, измученному, лезть в прохладную воду! Опять вся одежда будет мокрой, суши ее потом! А если воспаление легких?
Но вертолет приближался.
Пес решился на компромисс. Он споро скинул брюки, стянул свитер и ботинки. Уложил всё это в ящик с едой и замаскировал его под особенно густой кочкой. И в одних трусах – на случай, если его всё‑таки обнаружат (вот она – старомодная польская стыдливость!) – спустился в воду, держась за край плота.
Остров‑гнездо оказался многослойным.
Восседая на нем сверху, заметить это было нельзя. Но от уровня воды при дневном свете открывался вид на несколько полостей‑пещерок, укрытых под свесами из хвощевидных гирлянд.
В одну из таких пещерок он и забрался, не без труда подтянувшись на руках. Едва успели его пятки скрыться, как вертолет с грохотом промчался прямо над гнездом.
Пересилив детское желание съежиться и зажмуриться, Пес осторожно выглянул в просвет между плетением стеблей.
Это был новехонький вертолет H‑112 южноамериканского производства. Его винты, выполненные по соосной схеме, казалось, работают нехотя, с ленцой. На самом же деле они гнали воздух с такой силой, что плот ощутимо раскачало на поднятой ими волне.
Пес хорошо знал эту машину. Одно из конструкторских бюро, принадлежащих «Дитерхази и Родригес», проектировало для него электронную начинку. На основании договоренности между родным концерном Песа и фирмой‑производителем вертолета, «Дитерхази и Родригес» покупал его почти по себестоимости…
Вертолет, что было свойственно его винтокрылому племени, развернул фюзеляж на девяносто градусов и продолжил лететь левым бортом вперед. В его правом борту, повернутом теперь к Песу, чернел проем раскрытой грузовой двери – там вертел головой летный наблюдатель. Поблескивали рачьими глазами нашлемные очки всережимного видения.
HERMANDAD – кричала огромная белая надпись на хвостовой балке вертолета.
«Эрмандадой» называлась корпоративная охрана нескольких крупнейших южноамериканских концернов.
Пес когда‑то слышал, что слово это древнее. В испанских городах времен Реконкисты так звали стражу, отличавшуюся бескомпромиссностью и особенной жестокостью…
Теперь уже сомнений не было – это посланцы «Дитерхази и Родригес». Оперативность их появления на Фелиции можно было понять – за один день лишиться двух ведущих инженеров! Пес знал себе цену. И она была достаточно высока. Но цену гению Эстерсона он знал и подавно… Нет, так просто концерн «Дитерхази и Родригес» с создателем «Дюрандаля» не расстанется…
«Ну давай, метла поганая. Покрутилась – и лети отсюда. Ничего интересного тут нет. Только дикие твари‑капюшоны. Мигрируют со своими гнездами, набитыми безмозглыми личинками. Что с капюшонов взять? Они „Дюрандалей“ не строят…» – бормотал Пес.
Но вертолет заклинаний шаманствующего инженера не слушался.
Он продолжал кружить над флотилией, опустив остекленный нос. Словно бы принюхивался.
Вдруг вертолет снизился так решительно, будто собрался сесть на одно из плавучих гнезд. В какой‑то момент Песу показалось, и впрямь собирается.
«Но это же идиотизм!» – недоумевал инженер.
Вскоре экипаж вертолета продемонстрировал‑таки настоящий идиотизм.
Нет, они не сели на плот. Но…
В дверном проеме недобро блеснуло оружие. Наблюдатель передернул затвор, опустил ствол автомата вниз и выпустил в воду длинную очередь.
Зачем он это сделал? Насмотрелся запрещенных фильмов про морское сафари? Или просто от скуки?
Последствия были самые катастрофические.
Вода забурлила. В воздух взмыли десятки желтых щупалец.
Некоторые из них промахнулись. Но тех четырех, что сумели вцепиться в правое шасси и костыль на хвостовой балке вертолета, было более чем достаточно.
Спустя секунду накренившийся вертолет уже рубил лопастями воду. Еще мгновение – и он провалился вниз, почти не задержавшись на поверхности.
Негромко ухнула смыкающаяся воронка. И всё. Никаких больше звуков – вертолет сгинул как‑то совершенно буднично, без громких эффектов.
Пес живо представил себе дальнейшую судьбу вертолета. К первому капюшону‑охотнику присоединяются его друзья, они волокут несчастных эрмандадских дуроломов всё глубже и глубже… И в самом деле, если они с такой скоростью тащили упавший «Дюрандаль», то уж с вертолетом H‑112, который легче истребителя раз в двадцать, они расправятся играючи…
Вдруг Пес осознал, насколько же сильно он продрог.
«Сейчас бы на солнышко…» – с тоской подумал он.
Однако выбираться из укрытия ему было боязно.
А вдруг вертолетчики что‑то заметили?
Вдруг успели передать товарищам координаты подозрительной с их точки зрения флотилии? И – Вэртрагна, охрани! – с минуты на минуту сюда нагрянут еще два, три, четыре вертолета, которые расстреляют весь этот плавучий цирк, а вместе с ним и Песа, из гранатометов?
Однако капюшоны соображали не хуже Песа. Возможно, по‑другому соображали. Но – не хуже.
Покончив в вертолетом, они с утроенным усердием поволокли гнезда прочь. Причем, курс их движения изменился – теперь флотилия двигалась на северо‑восток, уходя всё дальше от берега.
Спустя час озябший и даже как будто похудевший на пару кило пан Станислав всё‑таки отважился выбраться наверх.
Он энергично растер свое мосластое тело колючим свитером, нахлобучил панаму и уселся на самую высокую кочку, подставив грудь и живот солнцу.
Похрустывая печеньем в шоколаде, Пес поймал себя на странной мысли: после инцидента с вертолетом он стал относиться к капюшонам ну… почти как к друзьям.
«Моя многоногая, многоглазая дружина…»

Утром третьего дня Пес увидел его – броненосец.
Нескладный корабль стоял вмертвую, будто вмороженный в штилевую водную гладь.
Вскоре инженер разглядел раскидистое бурое пятно кораллового рифа. Но в первую секунду он не поверил своим глазам. Не может корабль стоять на воде вот так, монументом самому себе…
Песу очень хотелось рассмотреть диковину вблизи, но он был уверен: у капюшонов другие планы. В самом деле, флотилия перемещалась параллельно побережью и даже, как показалось Песу, начала забирать мористее.
Однако, капюшоны всего лишь огибали прибрежную отмель, вдающуюся далеко в море широким рыжеватым клином. А обойдя ее, резко свернули на запад, к рифу.
Да, они приближались к кораблю! Сердце инженера учащенно забилось.
Вскоре у него уже не оставалось сомнений – корабль построен кем угодно, но не людьми.
Начать с того, что корабль имел ядовито‑зеленый цвет…
Далее. Его нос украшала ростральная фигура, раскрашенная ярко‑красными и лиловыми полосами. Кое‑где краска облупилась, но общего воинственного пафоса это не портило. Фигура изображала местного аборигена‑сирха с агрессивно встопорщенным спинным гребнем, сжимающего в лапах продолговатый предмет, в котором Пес с изумлением признал легкую дульнозарядную пушку. На Земле такие тысячу лет назад назывались фальконетами и отливались они из бронзы. Местные мастера пушечных дел тоже были знакомы с этим благородным сплавом.
Самое удивительное, что корабль не был парусником. Не был он и гребной галерой.
Над рифом возвышался самый настоящий пароход!
Об этом однозначно свидетельствовали две черных конических трубы и огромные гребные колеса по бортам.
«Пир духа», – взволнованно прошептал Пес, припоминая свои прогулки по Хосровскому политехническому музею. Он и другие школьники спотыкливо перебираются от экспоната к экспонату, вытаращив изумленные глазенки… Уютный щебет тетеньки‑экскурсовода… Дивные истории о дромонах и каравеллах, корейских кобуксонах и русских колесных лодьях…
О том, что пароход задуман как ужасающая машина смерти и разрушения, можно было судить отнюдь не только по фальконету в лапах ростральной фигуры.
На возвышенном юте, помимо непропорционально высокого ходового мостика со штурвалом, виднелся коренастый автоматический гранатомет с мощным то ли пламегасителем, то ли дульным тормозом.
На центральной надстройке перед дымовыми трубами торчал здоровенный черный ствол в помятом, а местами и напрочь сорванном теплоизоляционном кожухе. Пес в очередной раз не поверил своим глазам, но был вынужден признать, что видит перед собой одну из серийных моделей флуггерной лазерпушки середины прошлого века.
Картину дополняли несколько бронзовых фальконетов, щедро разбросанных по полубаку и носовому помосту подле ростральной фигуры.
Ну и главное: это был не просто пароход, а броненосный пароход, канонерская лодка, монитор, черт возьми!
Борта корабля – метра на два с половиной над ватерлинией – покрывали щедро разлинованные зелеными потоками патины медные листы. На уровне верхней палубы корабль ощетинился частоколом кованных прутьев, чьи хищно загнутые вниз острия сулили большие неприятности гипотетической абордажной партии. Впрочем, по правому борту на полубаке и в корме частокол имел изрядные прорехи. Там же были грубо выломаны некоторые доски обшивки. Как видно, какой‑то особенно упорной абордажной партии всё же повезло.
Когда плот, на котором путешествовал Пес, оказался у самого края рифа, из воды высунулся крупный капюшон.
Он посмотрел на инженера со значением.
– Ты хочешь, наверное, спросить, нравится ли мне эта штука? Нравится, отличная! Спасибо, что показали! – в тот момент инженер еще был уверен, что капюшоны попросту развлекают его, своего найденыша и пленника, редким зрелищем.
Вместо ответа капюшон выпростал два щупальца и, аккуратно подхватив инженера под мышки, перенес его… прямиком на палубу броненосца!
Ах, как приятно было стоять на твердых, надежных досках! Пусть и выструганных инопланетными руками или, точнее, лапами…
Пес несколько раз подпрыгнул на месте, по‑мальчишечьи, озорно улыбаясь.
Щупальца кротко убрались восвояси.
Пес решил, что капюшоны вот‑вот уплывут.
«А почему бы и нет? Спасли чужого, ну то есть меня. Доставили его в „естественную“, то есть техногенную, среду обитания… И айда по своим капюшоньим делам!»
Не тут‑то было.
– Спасибо! – Пес растроганно помахал капюшонам рукой.
Из воды высунулось под два десятка щупалец. Они помахали ему в ответ.
– Вы оказались славными ребятами! – не унимался пан Станислав.
Как бы в подтверждение справедливости последних слов, на палубу броненосца шлепнулся давешний ящик с надписью «Лазурный Берег», а в придачу к нему еще один, такой же.
– И кормите вкусно! – добавил Пес, усаживаясь на новый, запечатанный ящик.
Сцена дружеского прощания, однако, затягивалась. Капюшоны не двигались с места. И Пес решил, что беды не будет, если он прогуляется по вверенному ему судну.
Найти вход в трюм оказалось сложнее, чем он думал. Органичные для человеческой корабельной архитектуры палубные люки на полубаке здесь отсутствовали напрочь. Зато нашлась дверь в центральную надстройку.
Пес отворил ее и сразу оказался в просторном помещении, отделанном по дикарским понятиям шикарно. Его стены были обиты тканью – частью выцветшей, частью съеденной грибком, но даже в таком виде несшей следы узоров и вышивки.
Пол помещения был застлан циновками, по углам томились пухлые колбасы тюфяков. Один из них был разорван – соломенные внутренности бесстыдно лезли наружу.
В центре, на ноге‑тумбе, покоилась массивная резная чаша из розовой древесины. На ее краях висели черпачки. Пес ковырнул ногтем растрескавшуюся белую субстанцию, которой была на треть наполнена чаша.
«Наверное, еда», – догадался он.
На одной из стен висела табличка.
С виду простецкие, а на деле очень непростые часы инженера, в которых переводчик был, пожалуй, самой безобидной потаенной подсистемой, услужливо сообщили, транслировав с языка аборигенов:
«Это место угодно доброму сирху Качак Чо.»
Пес наморщил лоб.
«Кто таков этот добряк Чо? Святой? А может, царек? Или генерал?»
В задумчивости Пес повернул табличку на гвоздике. А вдруг там, за ней, тайник?
Но нет. Табличка всего лишь скрывала срам незалатанной дыры в красивой обивке…
Обследовав кают‑компанию, так инженер окрестил помещение с чашей, он прошел через дверцу в соседнее, кормовое помещение надстройки. Эта небольшая каморка с четырьмя лежаками – парами один над другим – служила заодно тамбуром, из которого одна лестница вела наверх, на крышу надстройки, а другая – вниз.
Это и был искомый вход в трюм.
Пес осторожно спустился по лестнице, которая страдальчески постанывала при каждом его шаге, и оказался в низеньком трюме.
В нем, вероятно, царила бы кромешная тьма – иллюминаторов не было вовсе – если бы не обширный пролом по левому борту, через который проникали солнечные лучи.
«Сирхи определенно с кем‑то воевали!» – заключил Пес, исследуя разбитые в щепу края пролома.
В том, что корабль построили именно сирхи, уже не было сомнений. Два мумифицировавшихся трупика на трюмной палубе принадлежали, несомненно, коренным обитателям Фелиции. Один был вооружен куцей алебардой, другой мушкетом.
– Вояки… – промолвил Пес. – Железная гвардия…
Сундуков с сокровищами и бочонков рома, которым, если верить старинным романистам, полагалось в живописном беспорядке наполнять трюм всякого покинутого корабля, Песу отыскать не посчастливилось. Впрочем, рому нашлись аналоги – во множестве лубяных баклажек томилась загустевшая белесая жидкость, в точности похожая на ту, что пан Станислав обнаружил в миске посреди кают‑компании. А в амплуа сундуков с сокровищами выступали тяжеленные, армированные обрезиненными железными прутьями армейские ящики.
Пес сразу открыл один из них.
Цинковые коробки с магазинами к стрелковому оружию. Баллоны жидкого пороха. Пеналы с мелким инструментом.
«Богато!» – осклабился Пес.
Соседний ящик хранил боеприпасы к автоматическому гранатомету – похоже, тому самому, который грозно горбатился над ютом. Туда же были небрежно заброшены неведомой рукой гранаты россыпью, сигнальная ракетница, старенький ноктовизор.
Войдя во вкус, инженер вскрыл все ящики до единого. Не столько из любви к стрелковому оружию, сколько в надежде, что в одном из них – ведь бывают же чудеса! – сыщется бутылка водки. Ну или хотя бы виски. В крайнем случае вина – на Церере Пес не жаловал его по причине внезапно диагностированного воспаления поджелудочной, но теперь ему было плевать на этот медицинский вздор!
Увы. Алкоголя на борту не оказалось.
– Сирхи всё вылакали… к‑котяры… – проворчал Пес с нервным смешком.
В качестве маленького утешения инженер выбрал себе в одном из ящиков кургузый автомат с клеймом Директории Азия – усатый змеевидный дракон сонно обворачивается всем своим щуплым телом вокруг дородной пятиконечной звезды.
Кстати сказать, больше азиатского оружия в арсенале не было. Преобладали немцы, шведы и южноамериканцы.
«Но где сирхи всего этого набрали в своем богоспасаемом захолустье? – размышлял Пес, осматривая находки. – Хотя, в сущности, легко вообразить… Те же трапперы. Прилетели охотиться на капюшонов… или что здесь еще?.. А капюшоны хвать их флуггер за хвост, как позавчера вертолет. Или проще. Банальное крушение. Оружие у них почти столетней давности. Флуггеры, небось, немногим моложе… В итоге отказ реактора, машина – вдребезги, экипаж – всмятку, а оружие целехонько…»
Обследовав трюм до самого носа, Пес вернулся к лестнице.
Дальше в корму, по его представлениям, должно было располагаться котельное отделение.
И действительно, неприметная дверца‑люк привела инженера в освещенный через зарешеченные узкие оконца отсек с примитивной сирхской машинерией.
Сквозь слезящийся от умиления прищур Пес глядел на коленчатые трубы, шатуны, кривошипы, на закопченные топки.
Чем это отличается от земных паровых машин семисотлетней давности, он понять не мог. Более того, чем дольше он рассматривал чудо‑технику, тем сильнее крепла в нем уверенность, что слухи о получении сирхами некоторых земных ретротехнологий из рук давно запрещенной североамериканской секты просперитов не лишены оснований…
«А чем они, интересно, всё это дело кормят? – спросил себя Пес. –Неужто угольком?»
Ответ – в виде высоких поленниц с дровами – отыскался довольно быстро.
Правда, дрова оказались совсем сырыми – створки бункеровочного люка были распахнуты настежь, а в козырьке надстройки над ним зияли изрядные дыры. Стало быть, ливни постарались.
Конечно, Песу хотелось знать, работает ли паровая машина. Но выяснить это доподлинно можно было лишь располагая сухим топливом и, между прочим, пресной водой в баках питания котлов.
Пресную воду можно было на худой конец заменить и морской. Пусть и с катастрофическими в итоге последствиями, но – можно. А вот сухие дрова заменить было нечем.
«Придется сушить.»
Следует заметить, у инженера не было никаких особенных планов на этот курьезный пароход. Даже если машины работают, куда и как на нем плыть? Ведь судно крепко сидит на рифе…
Песа влекла деятельность как таковая. Деятельность как противоположность безделью, которым он успел смертельно пресытиться за проведенные в открытом море дни.
Инженер набрал дров, не слишком много для первого раза, чтобы не рухнул хлипкого вида трап, и полез наверх. С облегчением свалил дрова на полуюте. Бросил рассеянный взгляд в сторону моря. Что там капюшоны?
Капюшоны были на месте.
Пес помахал им рукой. Те ответили.
– Чего вы ждете, друзья мои? – недоумевал Пес.
Итак, пан Станислав принялся таскать охапки дров и раскладывать их на корме. А когда весь ют оказался заполнен, задействовал крышу надстройки.
Затем он от души отобедал, устроившись на тюфячках кают‑компании. Потом сгустились сумерки и Пес заснул счастливым сном ребенка, обнаружившего под нарядной новогодней елкой действующую модель старинного парохода.

Пес проснулся необычайно рано, на рассвете.
Солнце еще не успело выбраться из‑за горизонта. Было свежо и тихо.
Пес энергично растер припухшие со сна щеки ладонями и вышел из кают‑компании. Спать на сирхских тюфячках оказалось довольно удобно, по крайней мере, во много крат удобнее, чем на колючем мху острова‑гнезда. Потянулся. Сладко зевнул.
Опершись о борт броненосца, он глянул вниз.
Был отлив. Вода обнажила верхи рифа, образовав своего рода Финляндию в миниатюре. Роль суши выполняли макушки коралловых образований, складывающиеся в причудливые узоры. А в роли пресловутых десяти тысяч финляндских озер выступали лужицы и крошечные лагуны в лунках и углублениях между кораллами. В них копошилась всевозможная вредная мелюзга.
Проследовав вялым взглядом вдоль этой Суоми, Пес обнаружил, что ее край почти вплотную примыкает к берегу.
Стоит перейти вброд или в крайнем случае переплыть неширокую протоку, отделяющую риф от земли, и окажешься на континенте.
Вдруг Песу стало обидно – он давным‑давно на Фелиции, а еще не сделал по суше ни одного шага.
«Нужно срочно исправить это досадное упущение!»
Позабыв про завтрак, он обулся и, прихватив для уверенности китайский автомат, спустился в трюм. Подобрался к длинной пробоине по левому борту, выглянул из нее и удостоверился, что при должной физической сноровке (а она у Песа была) можно покинуть пароход, не прибегая даже к помощи веревки.
Что он и сделал.
И вот уже захрустели под рифленой подошвой инженерского ботинка пустые крабьи панцири и бесчисленные раковины.
Он вышел из тени корабельного корпуса. Лучи восходящего солнца позолотили далекий пляж, усыпанный пегими валунами. Он показался инженеру таким желанным!
Но не тут‑то было.
Пан Станислав не сделал и трех шагов – желтое щупальце капюшона, вынырнувшее из‑за броненосца, загородило ему дорогу.
Его поставленный вертикально кончик предупредительно покачивался.
– А я думал, вы спите… – пробормотал Пес. – А вы не спите…
Он попробовал обойти щупальце.
Без толку – щупальце с мягкой непреклонностью сдвинулось вместе с ним.
– Ладно… Вашу мысль я понял. Больше с броненосца ни ногой.
И, вздохнув, Пес принялся карабкаться назад, в пробоину.

«Раз на берег не получается, буду развлекаться здесь…» – постановил Пес, молодцевато расхаживая по палубе.
А что может быть лучшим развлечением для мужчины, нежели возня с оружием?
Первым делом Пес взлетел на крышу надстройки и осмотрел флуггерную лазерпушку, которая, по замыслу сирхов, олицетворяла главный калибр корабля.
Ирония судьбы заключалась в том, что величавая, старательно водруженная сирхами на капитальный самодельный станок пушка не могла поджарить даже воробья.
Она вообще не работала.
И то сказать, на борту флуггера такие пушки обслуживаются сложнейшей энергосистемой, запитываемой от бортового термоядерного реактора. От чего запитывать ее на пароходе? От огней Святого Эльма?
Вспомнив об огнях Святого Эльма, которые, как известно, загораются на клотике топ‑мачты, Пес задрал голову и поглядел на родную мачту броненосца, увенчанную хлипкой наблюдательной площадкой. Такую площадку любой заправский морской волк, конечно же, величает марсом.
Туда инженер прежде не забирался. Почему бы не забраться сейчас?
Опасливо прислушиваясь – выдержит ли деревянный скоб‑трап, ведь сирхи значительно легче людей, да вдобавок, как и земные коты, не слишком чувствительны к падениям с высоты – Пес вскарабкался на марс.
Оттуда открывался захватывающий вид.
Фрезерованное округлыми лагунами побережье.
Прямо по курсу коричневые, покатые горы сошлись на водопой и тянут, тянут к воде свои мощные выи…
И не менее полусотни капюшонов при трех десятках плотов‑грассбергов по правому борту корабля.
Опираясь о перильца марса, Пес закричал:
– Э‑ге‑гей, хвостатые! Много же вас, оказывается…
Капюшоны сосредоточенно возились вблизи рифа. У Песа сложилось ощущение, что они чего‑то ждут. Может быть, от него. Может быть, вообще… Какой‑то особой погоды?.. Или, допустим, редкого небесного явления?..
Любование пейзажами быстро наскучило прагматику‑Песу и он спустился. Отправился на бак, разбираться с теми штуковинами, которые он давеча обозначил для себя как фальконеты.
Это были весьма примитивные орудия калибром в пару дюймов, из которых явно предполагалось стрелять ядрами либо мелкой картечью.
Пес поискал глазами что‑нибудь похожее на кранцы и обнаружил несколько плетеных корзин с крышками, прилепившихся к фальшборту. Там его дожидались каменные ядра, каждое размером с небольшое яблоко, картузы с порохом, начисто, впрочем, отсыревшим, и сопутствующая канонирская принадлежность: пыжи, шуфлы, запалы.
Конечно, Пес не отказался бы пальнуть из музейного вида фальконета. Увы, без пороха это было невозможно, а экспериментировать с «жидким порохом» земного производства Пес не рискнул – можно ведь и без головы остаться… Однако желание выстрелить хоть из чего уже овладело праздной душой пана Станислава.
Он почти бегом переместился на корму, к автоматическому гранатомету.
В отличие от флуггерной лазерпушки это было обычное пехотное оружие.
Пес не имел практики обращения с подобными. Полных два часа, благо время у него было, он потратил на изучение, разборку и чистку убийственно запущенного агрегата.
Судя по всему, сирхи стреляли из него, и немало, но заботой о железяке себя не утруждали. (Да и вообще, земные представления о врожденной чистоплотности кошачьего племени к сирхам были явно неприменимы – об этом свидетельствовала, в частности, и густо устланная линялой шерстью кают‑компания.)
Гранатомет достался Песу с переклиненным механизмом автоматики и невыстреленным унитаром.
«Не исключено даже, – меланхолично подумал инженер, – патрон заклинило в том бою, который стал для броненосца роковым. А может и сам бой стал роковым именно оттого, что оружие заклинило в самый ответственный момент и неведомый враг ворвался на борт…»
Труды инженера принесли плоды.
Перебранный до последней пружинки и прилежно вычищенный гранатомет был торжественно оснащен свежей двадцатизарядной лентой, принесенной из трюма.
Исходя из градуировки прицела, эффективная дальность стрельбы составляла три с половиной километра.
Чтобы не нервировать капюшонов стрельбой в воду, Пес прицелился в скалу, которая одиноким зубом возвышалась над расплывшейся песчаной дюной в полукилометре от берега.
Переключатель режимов стрельбы он благоразумно выставил в положение «очередь по три».
Поэтому когда он дернул за спусковой рычаг, скорострельный монстр сожрал только три гранаты, а не сразу пол‑ленты.
Поскольку Пес не принял поправку на ветер, а расстояние было всё‑таки заметным, очередь легла метров на тридцать левее цели.
На месте взрывов взметнулись песчаные султаны.
Спустя несколько секунд долетело барабанное «бум‑бум‑бум». С характерным звоном мелкие осколки рикошетировали от скалы.
«Машинка что надо… Из такой можно… да что угодно. Хоть бы и стадо капюшонов в мясной полуфабрикат переработать… А что? Развернуть орудие… Конечно, практического смысла в этом мало. Сбежать они мне всё равно не дадут. Расстреляю пятерых, ну пусть десяток, а сколько их там, в океанских далях еще? И ведь наверняка мстительные, как дэвы!» – лениво размышлял Пес.
Но дело было даже не в рациональных аргументах вроде «есть смысл», «нет смысла». И не в этических соображениях. Пес не испытывал жалости к негуманоидам (да и к гуманоидам испытывал ее отнюдь не всегда). А в том, что Песу было любопытно. Страстно желал он узнать сокровенный смысл происходящего. Зачем умные морские капюшоны затеяли всё это? Ведомые какими планами спасали его, кормили, транспортировали?
Пес учился быстро. Он нашел на прицеле верньер ввода поправок, подкрутил его сообразно своей интуиции, прицелился вновь.
Вторая очередь легла в основание скалы, вырвав из нее несколько порядочных отломков.
– Э‑ге! – обрадовался Пес.
Оставшихся в ленте зарядов ему как раз хватило на то, чтобы целиком удалить скалу из рыхлой десны прибрежной дюны.
Пес настолько увлекся стрельбой, настолько был упоен новой ребяческой забавой, что не замечал ничего вокруг.
Он поглядел в сторону моря лишь когда расслышал в наступившей тишине негромкий ритмичный плеск.
– Это, надо полагать, аплодисменты? – Пес скользил взглядом по штрихованным всхолмьям желтых капюшоньих тел. Те, выбравшись из воды «по грудь», восторженно колотили щупальцами по налитой солнцем волне.

Прошло два дня.
Пес отменно освоился на броненосце. Теперь он знал все его закоулки и мог по памяти перечислить содержимое многочисленных ящичков, корзин‑кранцев, лубяных тубусов и шкафчиков.
Ему даже начало казаться, что он сам спроектировал этот корабль. И более того – построил…
Жизнь его, как рассеченный лихим пехлеванским палашом арбуз, развалилась строго напополам – «до броненосца» и «на броненосце». И первая ее часть, та самая, которая «до», с каждой секундой казалась всё более ирреальной, всё дальше уплывала куда‑то в туман небытного.
Не теряя времени даром, Пес заделал прорехи, через которые дожди подтапливали котельное отделение корабля.
Дрова быстро высохли на крепком морском ветру и Пес перенес их вниз, сложив аккуратными поленницами вокруг топок.
Пану Станиславу удалось разжечь топки, развести пары и, спустя полтора часа, он недрожащей рукой повернул главный вентиль.
Весь корабль – от транца до ростральной фигуры сирха – отозвался разнобоем новых звуков. Он скрипел, потрескивал, кудахтал, ныл и кажется даже смеялся тихим кашляющим смехом (это клокотала вода в трубах).
Пес опрометью выбежал на палубу, где его ждало отрадное зрелище: колеса, чьи шлицы даже в самом нижнем положении еле‑еле касались воды, начали свое медленное вращение, оглашая окрестные бухты хриплым визгом.
«Надо бы смазать!» – по‑хозяйски подумал Пес.
Остаток дня он провел в беличьих метаниях по судну. Тут заделать, там замазать, здесь трап этот дряхлый подновить…
Зачем чинить трап Пес не мог толком объяснить даже самому себе.
К ночи он так умаялся, что заснул прямо в машинном отделении, положив голову на плоский ящик из‑под треноги гранатомета.
Сон его был тревожным. Видения лавинами сменяли друг дружку: из детского сада имени Сахаджа Барбази он, как был в школьном комбинезончике и красной шапочке отличника, перемещался прямо в сияющий перламутром огней бар станции «Боливар» на Церере, прямехонько за столик к конструктору Эстерсону, чтобы вставить какую‑нибудь глубокомысленную фразу в бесконечный разговор, а оттуда, непонятно где сменив платье, перелетал в эпицентр экзаменационной кутерьмы, под своды Краковского политехнического, в руке – фломастер, под локтем шуршат тестовые задачи, над плечом нависает сердитый пан экзаменатор…
Его разбудил грохот обрушившейся поленницы.
Броненосец заскрипел всем корпусом. Где‑то совсем рядом теперь слышался певучий плеск волн.
«Прилив», – сообразил Пес.
Затем последовал еще один толчок, мощнее прежнего, и размаянный сном инженер едва удержался на ногах.
«Да что тут вообще творится?!»
Он выбрался наверх, в глухую предутреннюю ночь.
Далеко на западе закатывалось за горизонт яркое звездное скопление Тремезианский Лев. Почти точно в зените светился спутник Фелиции со смешным именем Ухо‑1.
Солнце еще только собиралось всходить, почти ничем, за исключением тонкой белесой нити на востоке, не обнаруживая своих намерений.
Пес оперся о планширь и заглянул под правый борт.
Воды заметно прибыло. Теперь волны цепляли ватерлинию.
Капюшоны, и это Пес заметил сразу, тоже интересовались ватерлинией. По крайней мере, в окрестностях броненосца их было не менее десятка.
Их великанские щупальца, при виде которых у Песа, невзирая на все новорожденные дружеские чувства, всякий раз мороз пробегал по коже, шарили по днищу и бортам парохода, как бы обнимая его.
Рывок…
Теперь Пес понимал – это капюшоны перемещают корабль.
«Пытаются, что ли, снять с рифа? Хотят, чтобы я проявил себя как полноценный мореход? Очередное развлечение изобрели?»
Прибывающая вода помогала капюшонам. Спустя полминуты массивная, казавшаяся неподъемной туша корабля вдруг качнулась на нос и ловко заскользила вперед. Хрустело коралловое крошево, скрежетала медь.
Пес видел, как целая чащоба щупалец, обвив железные шипы на баке, энергично помогает кораблю.
Наконец корма грузно плюхнула в воду, громыхнул сорвавшийся со станка фальконет и инженер понял: корабль свободен.
«Ни минуты покоя… Прямо „Остров сокровищ“ какой‑то…» – подумал Пес, припоминая книгу из своего далекого и странного двуязыкого детства.

Солнце стояло высоко.
Пес развел пары и теперь броненосец, проворно шлепая шлицами колес, шел за стадом капюшонов на север.
Зачем шел? Пес не знал. Он просто включился в эту игру с неясным (да и существующим ли в принципе?) выигрышем, по правилам которой нужно было делать то, чего хотят капюшоны.
Штурвал корабля находился на юте, на возвышенном мостике. С точки зрения мореходства это было не очень‑то удобно. Пес предпочел бы стоять за штурвалом на главной надстройке, в том самом месте, где сирхи водрузили свою культовую лазерпушку. Обзор оттуда по курсу корабля был значительно лучше.
Однако Пес понимал, чем обосновано решение сирхских архимедов. Дело в том, что устроить надежную передачу усилия от штурвального колеса на перо руля не так‑то просто. Чем ближе в корме стоит штурвал, тем надежнее сцепка.
В этом архитектурном неудобстве, однако, был для Песа и приятный момент. Штурвал находился в нескольких метрах от лаза в котельное отделение. А поскольку должности штатного кочегара и капитана на этом судне были вынужденно совмещены, такое расположение значительно сокращало маршрут Песа между рабочими местами.
К счастью, топки у броненосца были достаточно приемистыми, а автоматический клапан перепуска избыточного давления – исправен.
Характер побережья, тем временем, изменился.
Скалистые горы, которые давеча Пес разглядывал, подступили к самой воде. Они дерзко вдавались в океан, образуя эпической красоты мыс.
Капюшоны явно держали курс на траверз этого мыса.
Что там, за ним? Может, столица сирхов с небоскребами из бамбука и глинобитными автострадами для паровых экипажей? А может, секретная база чоругов, которые, чем черт не шутит, давным‑давно наладили контакт с капюшонами как собратьями по исходной среде обитания? Хотя, если сравнивать анатомию, со стороны чоругов было бы логичней дружить с дварвами. «Так сказать, клешня в клешне…»
В одну из немногих свободных от насущных мореходных хлопот минуту Пес обратил внимание на то, что колер морской воды также разительно изменился.
Если раньше океан казался черно‑синим, с редкими промоинами голубого и лилового, то теперь вода приобрела цвет старой, с прозеленью, бирюзы. Стало мельче, кое‑где даже можно было разглядеть дно, над которым ходили упитанные косяки серебристых рыбин.
Из‑за мыса дул сильный ветер, неожиданно теплый, даже какой‑то пахучий. Причем пахнул он вовсе не дохлой рыбой и йодом, а… нектаром? тяжелой сладостью цветущих деревьев?
Пан Станислав с наслаждением раздул ноздри, вбирая в легкие этот благоуханный ветер.
Он с опаской косил влево, на каменные банки в белопенной вате, которые, как поросята свиноматку, окружали зазубристый мыс.
Не имея ни малейшего представления о местной лоции, Пес старался держаться строго за флотилией капюшонов. Уж эти‑то фарватер знают.
Вот все они начали забирать вправо и Пес сразу же отрепетовал их маневр. Как ни странно, броненосец сирхов показывал завидные мореходные качества. Он хорошо лежал на курсе, держал удар боковой волны и отлично слушался руля.
Покачиваясь, мыс пополз или, как говорят на флоте, «покатился» влево.
Открывшаяся в зыбком мареве панорама Песа впечатлила.
За мысом лежала обширная лагуна. Дальний берег ее сплошь зарос деревьями – эту породу Пес видел на Фелиции впервые. Высокие, гладкие, как будто пластмассовые стволы, змеящиеся синусоидами ветви, мясистые глянцевитые листья‑сердца. «Опушка» леса уверенно наплывала на лагуну – первые ряды деревьев стояли прямо в воде, а их корни, зеркальные отражения ветвей, врастопырку торчали над приплеском.
Всё это буйно цвело и благоухало.
Вокруг соцветий – пышными эдемскими гроздьями они свисали с изгибающихся ветвей – вились мириады пестрых бабочек и тучи насекомых поскромнее.
«Сволочи! Ну кто просил их закрывать Фелицию для колонизации? Подумаешь, сирхи! Какой курорт мог получиться! Да Чахра померкла бы! Понастроили бы отелей… Бассейнов нарыли… Бары на пляжах… Танцплощадки… Морелечебницы… И сирхи бы не пропали… Работали бы барменами… уборщиками… да хоть бы и аниматорами! Так и вижу рекламный буклет: „Навруз на планете говорящих котов!“ Эх…»
С райским благообразием лагуны резко контрастировала грязно‑черная дамба непонятного происхождения. Она тянулась от южного мыса к вылизанному волнами каменному лбу на противолежащем северном мысу.
Неровный верхний край дамбы выходил из воды метра на два‑три. Его поверхность была покрыта крючковатыми наростами, каждый толщиной в руку, и наросты эти топорщились в разные стороны подобно беспорядочному частоколу первобытных поселений. Кое‑где в дамбе имелись черные отворы, сквозь которые с тихим журчанием ходила вода – с их помощью лагуна сообщалась с океаном.
Примерно на один кабельтов мористее дамбы, от южного мыса в море вдавалась массивная, изогнутая дугой каменистая банка. Волны с неожиданным остервенением избивали хаос серо‑красных обломков словно бы стремясь смести, уничтожить эту инородную деталь пейзажа.
Затон между банкой и дамбой, перегораживающей вход в лагуну, был сплошь затянут неопрятными клочьями ржавой пены и завален мусором – плавником, палой листвой.
Пес вдруг обнаружил, что капюшоны, которые подвели его почти вплотную к этой неприглядной банке, куда‑то исчезли.
Бросив взгляд в сторону моря, Пес обнаружил, что плавучие гнезда оказались вдруг значительно дальше, чем он ожидал.
Привыкший повторять все маневры капюшонов инженер отдал сам себе приказ «право руля».
Корабль начал входить в циркуляцию, когда банка по левому борту ожила.
В первую секунду Песу показалось, что сами камни вдруг обрели способность двигаться.
А в следующий миг его сознание захлестнула обжигающая волна ужаса: через банку ползла шеренга дварвов, да каких крупных!
Пес оторопел.
Доски кормы зловеще хрустнули. Движение судна замедлилось.
Толчок. Еще толчок.
Инженер оглянулся.
Над кормой возвышался дварв. Одна пара его клешней пробила насквозь толстенную транцевую доску и намертво застряла в ней. Вероятно, подтянувшись на клешнях, дварв сумел выбраться из воды и, навалившись всей тушей на медные крючья, которыми трусливо оброс броненосец, сдуру сам себя ранил. Должно быть, не смертельно.
Вторую пару клешней тварь выбросила далеко вперед и теперь они, словно две исполинских алебарды, рубили палубу вокруг площадки с гранатометом.
В один великолепный прыжок Пес распрощался с ходовым мостиком.
Бросился к левому борту. Обеими руками вцепился в тяжелый пулемет «Ансальдо‑47», с ощутимым усилием развернул его железное тулово на корму.
Первый цинк патронов он выпустил почти не целясь, не думая о перегреве ствола, вообще ни о чем не думая.
Грохотало так, что Пес с непривычки оглох.
Но зато и от дварва осталось немногое.
Двухсотграммовые разрывные пули буквально измололи в крошево хитиновые брони страховидного морского жителя. Разрезали его надвое, начетверо.
Останки дварва сползли с кормы и плюхнулись в воду. Осталась лишь одна клешня, вертикально воткнутая в палубу.
Но праздновать победу было рано.
Инженер заспешил к водруженному на корме гранатомету. Как хорошо, что еще позавчера он не поленился поднять из трюма ящики с боеприпасами к нему!
В гранатомет им была предусмотрительно заправлена лента с осколочно‑фугасными.
Пес выставил на прицеле дальность и прильнул к окуляру.
Дварвы, переваливающие каменную банку, уже готовились спрыгнуть в воду чтобы плыть к броненосцу. Песу удалось опередить их на считанные секунды.
Мощно содрогаясь, его орудие посылало дварвам гранату за гранатой.
Прямые попадания, правда, были редки. Но даже близкого разрыва хватало, чтобы искалечить дварва или на время дезориентировать его.
Отстреляв ленту, Пес принялся заправлять следующую. За это время не меньше трех монстров успели скрыться под водой.
Еще пара ударилась в бегство к дальнему краю банки.
Полдюжины остальных можно было считать выведенными из строя.
Без особой надежды на успех Пес расстрелял две с половиной ленты в воду вокруг броненосца. Естественно, ему хотелось думать, что где‑то там, в пучине, дварвы получат достаточно сильную контузию, чтобы оставить надежду сквитаться с двуногим пришельцем. Но когда сразу три дварва вынырнули в нескольких метрах от борта, он не удивился.
Инженер выпустил последние гранаты в их сторону, но не попал – дварвы находились в мертвой зоне, ниже ствол гранатомета уже физически не опускался…
Пришлось вернуться к пулемету.
Он успел всадить в ближайшего дварва от силы двадцать пуль, когда «Ансальдо» громко кашлянул, конвульсивно содрогнулся и замолчал.
В тот же миг в полуметре от плеча Песа пронеслась шипастая клешня. Чудом не задев инженера, дварв рубанул по треноге пулемета.
С пугающей легкостью та сорвалась с креплений и, перевалившись через планширь, полетела в воду вместе с установленным на ней «Ансальдо».
Гортань инженера разорвал вопль первобытного ужаса.
Он ударился в бегство.
Ступени. Сумрак котельного отделения. Направо. Нет. Налево. Черт, эта кошачья миска! Давно надо было выбросить за борт!
Лаз в носовую часть трюма. Свет из узкой серповидной дыры в борту, которую Пес так и не удосужился заделать. В солнечном луче вальсируют пылинки.
«Вот! Вот он!»
Пес ударом ноги распахнул крышку ящика, принялся рассовывать по карманам ручные гранаты.
Кое‑что сообразив, он вытрусил из цинковой коробки автоматные патроны, бросил шесть гранат туда. Вдруг ему вспомнилось, что автомат, тот самый, с драконом и звездой, он, растяпа, позабыл в кают‑компании.
«А ведь сейчас он был бы кстати!» – с досадой подумал Пес.
Впрочем, на корму он возвращаться всё равно не собирался. А путь на полубак лежал как раз через кают‑компанию.
Пан Станислав взбежал вверх по лестнице, опасливо выглянул из‑за края переборки.
В кают‑компании дварвов не было. Но из‑за деревянных стен доносились устрашающий скрежет и леденящее душу шуршание.
В два прыжка Пес оказался рядом с автоматом.
Сноровисто отщелкнул полупустой магазин. Заменил его новым.
Заодно, радуясь своей предусмотрительности, заменил и баллончик жидкого пороха.
То ли с обонянием, то ли со слухом дела у дварвов обстояли гораздо лучше, чем хотелось бы Песу.
Ближайшая к нему стена надстройки разлетелась в мелкую щепу и к инженеру метнулся пучок мягких ротовых педипальп морского монстра.
Уже на излете педипальпы хлестнули отшатнувшегося в ужасе инженера, разодрали рукав его многострадального синего свитера, счесали кожу – от локтя до запястья.
Пес взвыл.
Вместе с Песом взвыл и китайский автомат.
За какие‑то три секунды это высокотемпное оружие послало в уродливую пасть врага восемьдесят пуль.
Учитывая, с какой кучностью они вошли в район центрального нервного узла дварва, хватило бы и половины.
В лицо Песу брызнуло смрадное красно‑коричневое мясо.
Монстр в последний раз рванулся вперед, вонзил обезумевшие клешни в крышу надстройки и затих.
При этом удара его клешней хватило, чтобы обвалить крышу – она просела в кают‑компанию. Края двух досок зацепились за выступ наверху надстройки и получилось что‑то вроде пандуса.
Пес выглянул в носовую дверь кают‑компании и сразу же отпрянул – там, на полубаке, ворочался еще один дварв.
Он, похоже, еще только входил в курс дела – кого хватать, куда ползти…
Пес сорвал с гранаты осколочную рубашку и швырнул ее в дверной проем.
Гренадер из него был посредственный. А потому граната ахнула в полуметре от носовой фигуры сирха, оторвав последнему горделивый спинной гребень и ползадницы.
Дварва это нисколько не смутило.
Двигаясь как бы бочком, по‑крабьи, он бросился к Песу.
Тому ничего не оставалось, кроме как взбежать по импровизированному пандусу на крышу надстройки.

Пан Станислав быстро оценил обстановку.
Один дварв хозяйничал на корме. Гранатомета, к слову, уже не было на месте – тварь смахнула его за борт.
Другой монстр вцепился и клешнями, и педипальпами в левое гребное колесо. (Самое забавное, что колесо продолжало медленно поворачиваться вместе с новым грузом!)
«Курва! Он сломает мой пароход! Да как он смеет!..» – возмутился Пес, с удивлением отмечая, что при этой мысли его испуг переплавился в высокосортный всеиспепеляющий гнев.
И наконец третий, тот, от которого Пес только что убежал, нерешительно перетаптывался у передней стены кают‑компании, под помостом декоративной лазерпушки.
Пес принял решение и закинул автомат за спину.
С ловкостью акробата (вот что может адреналин!) пан Станислав полез на марс.
Оттуда, будучи абсолютно недосягаемым (если, конечно, дварвы не сломают мачту), он будет видеть и держать под прицелом всю окаянную троицу.
Оказавшись на марсе, Пес без лишней суеты изучил имевшиеся в его распоряжении ручные гранаты.
Затем выставил на трех гранатах двухсекундное замедление и метнул их, одну за другой, в воду чуть позади дварва, который облюбовал гребное колесо.
Его расчет оправдался. Гранаты разорвались на глубинах в два‑три метра, жестоко исхлестав монстра водяными бичами. Первых взрывов хватило, чтобы сбросить оглушенного дварва вниз. Третий пришелся в аккурат по центру панциря морского гада.
С мстительным удовлетворением Пес наблюдал за тем, как разъятая на десяток фрагментов туша дварва разбухает, разваливается, превращается в неприглядное месиво…
Тем временем «носовой» дварв сдуру перерубил подпорки, удерживающие над палубой спонсон с лазерпушкой.
Ее здоровенный ствол отвесно рухнул вниз, пробив гаду панцирь.
«Ну хоть на что‑то этот металлолом сгодился!» – возликовал Пес.
Дварв в негодовании сдал назад, снес на полубаке фальшборт и, влекомый инерцией, соскользнул за борт.
Пес послал ему вдогонку две гранаты из своего стремительно тающего арсенала.
Грянули взрывы.
Фонтан воды, взметнувшийся чуть ли не до середины мачты, поднял в воздух бурую требуху и сломанные клешни.
Самым бойким оказался «кормовой» дварв.
К тому времени, как у Песа дошли до него руки, агрессор успел вскарабкаться на заднюю часть надстройки и вцепиться в растяжки мачты.
Мачта затрещала. Подалась назад.
Пес упал на живот, последние гранаты соскользнули вниз, как‑то очень мультипликационно стукнув монстра по темени.
Пес поспешно разрядил в дварва полный магазин автомата. Но поскольку он был вынужден стрелять, держа автомат одной рукой, по‑пистолетному, разброс пуль оказался огромным.
Да, ему удалось изрешетить дварву весь панцирь. Однако ощутимого вреда это твари не нанесло.
Дварв еще раз взмахнул могучими клешнями и мачта рухнула…
Пес, едва не размозжив голову о край рулевого мостика, полетел на покрытые зловонной слизью доски юта.
На расстоянии вытянутой руки от него подрагивали хвостовые щупальца его врага.
Судно качнулось. Последний магазин выскользнул из пальцев Песа и через проломленный транец полетел в воду.
«Неужели всё?» – с каким‑то детским, ясноглазым удивлением подумал Пес.
Но нет. Оставался еще «Кольт» с четырьмя патронами.
Пока дварв разворачивался он, яростно сквернословя на фарси, пытался извлечь из‑за пояса револьвер.
Оружие зацепилось за свежую прореху в подкладке и ни за что не желало повиноваться.
Призвав на помощь остатки хладнокровия, Пес всё‑таки выпутал угловатый револьвер из комических тенет.
Дварв повернулся к нему пупырчатым кофейным боком. Тварь, похоже, уже заметила инженера периферийным зрением – и теперь соображала, как бы половчее…
Сухо щелкнул курок «Кольта».
На одно положение повернулся барабан.
Пес снова взвел курок и нажал на спусковой крючок.
Первые два гнезда в барабане оказались пустыми.
Выстрел прогремел только на третий раз.
И еще раз. И снова.
Дварв отпрянул.
Пес помедлил, прежде чем выпустить последнюю пулю.
«Может, себе ее оставить? Чтобы не мучиться под водой, когда начнут кушать?»
Но отважная душа Песа взбунтовалась против такого решения.
«Ну уж нет! Крайний случай – вот он! Пусть лучше эти уроды готовятся к мучениям! А у меня есть еще одна, победная пуля!»
Пес выстрелил в последний раз.
Эффект был ошеломляющим.
Дварва вынесло за борт вместе с остатками фальшборта и добела выскобленной ветрами палубной доской.
Лишь подобрав свои гранаты и отважившись выглянуть за борт, Пес сообразил, что не в последней пуле, конечно, дело.
Это два дюжих капюшона стащили дварва с палубы и, не давая тому опомниться, душили его в своих желтых объятиях.

Инженер Станислав Пес сидел, свесив ноги за корму и насвистывал колыбельную: «Spij kochanie, spij…»
Его одутловатое неухоженное лицо было безмятежным. Казалось, появись сейчас дварв, он и бровью не поведет.
На Песа навалилась чудовищная усталость. Усталость немолодого уже человека, своротившего гору, а затем – еще одну.
Дрова в топках прогорели, паровая машина остановилась.
Броненосец медленно дрейфовал вдоль черной дамбы.
Но Пес и не думал бежать в котельное отделение. Точнее, думал. Думал – и всё.
Мышцы его обмякли, в голове было покойно и пусто…
Апатию Песа диалектически дополняла бурная активность капюшонов.
Когда стало ясно, что все дварвы перебиты, они перетащили свои острова‑гнезда в бухточку между дамбой и той самой каменной банкой, над которой теперь роились многочисленные насекомые, привлеченные падалью – останками дварвов.
Тотчас острова‑гнезда ожили. Закипела мутная водица – это из гнезд нетерпеливо бросились наружу капюшоны‑младенцы.
Странным образом все они знали, что делать – покинув свое гнездо, каждый из них направлялся к одной из узких промоин в дамбе, отделявшей райскую лагуну от океана.
Возле промоин, как в дверях иного космопорта, выросли беспорядочные живые очереди. Малыши пихали друг друга своими мягкими отростками, вертелись, кувыркались, словом – шалили. Но очередь двигалась – не без помощи взрослых капюшонов. И вот уже десятки, сотни крох резвились в теплой лагуне под сенью цветущих деревьев.
«Ага… Это у них что‑то вроде яслей… Тут маленьким безопасно, тепло и главное сытно…»
Как бы в подтверждение его слов первые капюшончики принялись нескладно подскакивать над поверхностью бирюзовой лагуны – завтракали…
«Что же это получается… Капюшоны расправились с могущественным врагом моими, человеческими руками? Дварвы мешали их молоди попасть в ясли и умные капюшоны придумали комбинацию из меня и броненосца, которая с гарантией негодников уничтожит? Выходит, так…»
В вихре радостной суеты на Песа никто не обращал внимания.
Но он не расстраивался. Инженер раскрыл ящик с надписью «Лазурный Берег» и принялся трапезничать…
Когда последний бутерброд с гусиным паштетом был съеден, а крошки рачительно подобраны (и тоже съедены), над палубой дугою вздыбились два дюжих щупальца.
Пес нахмурился.
«Чего еще можно хотеть от меня, заслуженного ветерана морских баталий?» – сердито подумал он.
Щупальца метнулись вниз, под воду, и, обвив кольцами какой‑то продолговатый ячеистый предмет, стремительно водрузили его на палубу в полуметре от Песа.
Беспардонно звякнуло бутылочное стекло.
Щупальца удалились.
Пес присел на корточки рядом с подношением. И, сообразив что перед ним, громко загоготал.
«Пиво! Они принесли мне пиво! Сделал дело – угощайся!»
Лежа на тюфячке в прохладной тиши кают‑компании с бутылкой «Жигулевского», Пес думал вот о чем:
«Получается, капюшоны знают о нас, людях в сотни раз больше, чем мы о них! Они знают, чем нас кормить, чем поить, знают что нас пугает и что мы воспринимаем как вознаграждение… Они даже умеют нами, людьми, тонко манипулировать! Подумать только – заставить человека, не щадя сил, бороться с дварвами для пользы их потомства! Будь на их месте я, представитель одной из самых развитых цивилизаций Галактики, я наверняка потерпел бы фиаско…»
Вечером того же дня Пес преспокойно сошел на берег. Никто из капюшонов не возражал.

Прошел месяц.
После Сражения у Райской Лагуны, как окрестил схватку с дварвами Пес, инженер повел свой броненосец дальше на север.
Им двигал дерзновенный порыв первооткрывателя.
Тени Магеллана, Крузенштерна и Амундсена стояли у него за плечом, когда он вел броненосец сквозь влажные беззвездные ночи.
Время от времени он причаливал, чтобы нарубить дров и запастись пресной водой для себя и для котлов корабля.
Во время этих экспедиций случалось ему видеть сирхов.
Болтливые и доброжелательные коты‑хамелеоны не возражали пообщаться, благо электронный переводчик работал отменно, а зеленый пароход с исполинскими колесами неизменно производил на них впечатление.
Большинство аборигенов видели такую штуку впервые и искренне дивились честным признаниям Песа, который и не думал скрывать, что не имеет никакого отношения к постройке броненосца.
«Но как вообще можно плавать по морю? Там ведь дварвы, злые и страшные!» – по‑детски искренне ужасались сирхи.
«Дварвы мне нипочем!» – заявлял Пес, исподволь наблюдая, как мордки хамелеонов уважительно розовеют.
Пес, конечно, лукавил.
Дварвов он по‑прежнему опасался.
Реликтовый пулемет чешского производства и две крупнокалиберных охотничьи винтовки, которые он изрядно запыленными извлек из трюма и установил на крыше надстройки, не вселяли в него особой уверенности. Случись новое нападение, эта рухлядь едва ли поможет ему одержать верх…
Однажды, во время очередной вылазки на сушу, Пес встретил на берегу паровой экипаж – судя по конструкции, тот был ближайшим родственником его броненосца.
Ему даже удалось поговорить с сирхами, которые отдыхали поодаль, в тени раскидистого дерева‑качага.
Те придирчиво рассмотрели заякоренный пароход, оплетенный радиальными морщинами водной ряби, а потом долго обсуждали его, то и дело оттопыривая спинные гребни – обсуждали глумливо и даже презрительно.
«Что за бессмысленная и бесполезная машина? – недоумевал самый крупный сирх. – Очевидно, что она ездит по морю… Но ведь ничего глупее и представить себе нельзя! Зачем ездить по морю? Ведь там нет ничего полезного!»
«Ну да… Что им, вегетарианцам, это море?.. Но тем интересней… Какими они были, те дерзновенные сирхи, что построили революционный для своего мира броненосец? – гадал Пес. – Может, обычными, средними, да только их, как и недавно меня, околдовали однажды хитрые капюшоны? И сделали так, что эгоистичные и беспечные котяры вдруг сами собой воспылали желанием помочь морскому племени своих соседей? Кто знает…»
Пан Станислав плыл на север до тех пор, пока однажды утром не обнаружил, что продрог до мозга костей даже под тремя сирхскими циновками.
Пришло время поворачивать назад, на юг.
Спустя две недели он оказался в окрестностях того самого полуострова, где началось его фелицианское путешествие. Где‑то здесь, в толще вод, покоился «Дюрандаль».
Пес причалил.
Целый день он бродил по сумеречному лесу, высматривая следы пребывания человека.
О, следы имелись!
Кострища, некое нищенское подобие землянки, банки из‑под консервированных ананасов, упаковки от галет…
На опушке леса, густо заросшей цветущими ирисами, Пес обнаружил даже небольшую могилку с католическим крестом.
«Кто там лежит, интересно? Сирх? Собака? Но зачем тогда крест?»
Пояснительных надписей однако не было.
Вечером того же дня Пес обследовал северную оконечность полуострова. Он собрался было возвращаться на корабль, когда вдруг разглядел на западном берегу залива огонек.
Неужто тот самый, что манил его в самую первую ночь на Фелиции?
Его разобрало любопытство.
Утром следующего дня Пес, вооруженный трофейным ноктовизором (по совместительству также и биноклем), вернулся на свою позицию и увидел человеческое жилье.
Несколько приземистых домишек, сад, ухоженный огород…
"Биостанция «Лазурный Берег» – сообщала надпись над воротами.
«Так вот откуда капюшоны воровали для меня еду!»
Створка ворот беззвучно приоткрылась. На берег вышел сутулый крепкий бородач.
Он мрачно поглядел на море из‑под кустистых бровей, зевнул в ладонь и, быстро выкурив сигарету, медвежьей походкой вернулся за ворота.
Походка эта показалась Песу смутно знакомой…
«Эстерсон?.. Ну конечно, старина Роланд! Как я мог его не узнать?!»
Через некоторое время Эстерсон вновь появился на берегу в обществе высокой стройной женщины.
Лицо ее было озабоченным, она всё время что‑то кричала Эстерсону, похоже, они ссорились. А затем, похоже, мирились.
Пес видел, как Эстерсон и женщина тесно обнялись, и Роланд, сдержанный и несентиментальный Роланд, зашептал на ухо женщины что‑то задушевное, нежно накручивая на палец локон из ее роскошной гривы.
А потом они долго стояли так, не размыкая объятий. Судя по лицам, они были счастливы.
Пес выключил ноктовизор и поковылял к броненосцу.
Еще месяц назад он, Пес, ликовал бы, обнаружив живым и невредимым инженера, на соблазнение которого он потратил не один месяц своей жизни… Он, прежний Пес, сейчас же бросился бы туда, на биостанцию. Наврал с три короба, закрутил интриги, в общем, рано или поздно он всё равно отнял бы Эстерсона у женщины с красивым строгим лицом и увез его прочь с «Лазурного Берега». Что бы он делал дальше – Пес толком не знал. Но приложил бы все усилия к тому, чтобы рано или поздно в укромной бухте или на потайной посадочной площадке приземлился гидрофлуггер «Сэнмурв». Он доставил бы их с Эстерсоном на звездолет, высланный за ними к Фелиции, а тот отвез бы их прямиком в город Хосров, планета Вэртрагна.
Ах, Эстерсона заждались в городе Хосров… Там для него давно готовы все условия! Ведь заотары Благого Совещания уверены, что истребитель, который построит для них ашвант Эстерсон, превзойдет все ранее известные боевые машины, и даже «Дюрандаль», блистательный «Дюрандаль».
Но это прежний Пес. А нынешний…
Что‑то в нем перегорело. Пес смутно догадывался, что перемена эта выросла из его жизни с капюшонами, что она связана с этим морем, с обновленным именно здесь, на Фелиции, пониманием слова «свои», с осознанием относительности понятия «чужие» и абсолютной ценности добра… Но додумывать эту мысль до конца пану Станиславу было лень.
Он раскочегарил паровую машину и взял курс на юг.

Вертолеты появились в полдень.
Они летели с севера и прежде, чем Пес их услышал, успели подобраться к пароходу довольно близко.
Сквозь стук паровой машины пробилось чужеродное тарахтение. Когда инженер наконец обернулся на звук, он увидел две остекленных морды – они почти сливались с солнечными бликами на гребнях высоких волн.
Инженер бросил штурвал, опрометью взбежал на надстройку.
Прикосновение нагретого солнцем плечевого упора чешского пулемета показалось ему приятным.
Он наметанным глазом отмерил дистанцию до винтокрылых хищников. Прицелился в правого.
«Эх, не помешало бы сейчас стадо капюшонов… Авось и повоевали бы на равных…» – с печальным вздохом подумал инженер.
Пилоты, словно перехватив его мысль о капюшонах, поспешно бросили вертолеты вверх.
Машины расходились в стороны, беря броненосец в клещи.
Эти вертолеты были посерьезней легкого H‑112, с которым расправились тогда капюшоны. У них имелись кургузые крыльца, увешанные ракетами и пулеметными контейнерами.
Контейнеры с тихим щелчком повернулись, Пес обнаружил себя под прицелом двенадцати стволов.
"Чудесно… – со злым азартом подумал инженер. – Мучиться долго не придется… И, кстати, хорошая эпитафия выйдет: «Разорван в клочья корпоративной охраной концерна „Дитерхази и Родригес“…»
Пес неотрывно сопровождал стволом пулемета тот вертолет, который заходил с левого борта.
Вот сейчас покажется белая надпись «HERMANDAD» и можно будет стрелять.
И надпись показалась.
«ВОЗДУШНЫЙ ПАТРУЛЬ»
Пес дважды перечитал ее. И лишь на третий сообразил, что надпись не на испанском. На фарси.
Инженер отпустил рукоять пулемета.
Отступил на два шага назад.
Вначале он хотел по привычке поднять руки вверх. Но затем, сообразив, скрестил руки на груди, уложив ладони на плечи – так сдаются пехлеваны.
– Убедительно просим выбросить оружие и лечь лицом вниз! – выплюнул в мегафон угрюмый мужской голос.
«А выговор у него мягкий, нестоличный… Похоже, парень родом из Севашты, края тысячи злаков, – подумал Пес. – Земляк.»

Ноябрь – декабрь 2007 

От автора

Мне нелегко говорить о повести «Дети Онегина и Татьяны» из‑за опасения нанести ущерб ее обаянию не слишком удачным вступлением. Но деваться некуда. Первоначально повесть была написана для антологии современного рассказа «Облик России будущего». Антология задумывалась программная, ее создатели сулили небывалые гонорары, прельщали переводами на иностранные языки и предрекали потенциальным авторам, сплошь писателям‑фантастам, славу и почет далеко за пределами фантастического околотка. 
Меня всегда живо интересовали слава и гонорары, и все же я согласился написать для антологии по другой причине: беспризорный сюжет, мучивший меня не один месяц, к тому времени вполне созрел и был готов перебраться из головы на бумагу. Этот сюжет имел самое непосредственное отношение к будущему России. Вращался он вокруг главной влюбленной пары русской литературы – Евгения Онегина и Татьяны Лариной. 
На самом деле, повесть посвящена не столько пушкинским героям, сколько их проекциям или, если выразиться грубее, по‑школьному – восприятию оных фигур сторонним наблюдателем. Ведь Онегин и Татьяна, как Чапаев и Петька, давно вышли за пределы собственно литературного мира и шагнули в мир архетипов, обратившись непровеянным сном многих поколений начитанных девочек и мальчиков. 
Повесть «Дети Онегина и Татьяны» я написал по своим меркам достаточно быстро – за месяц. Втрое больше времени я потратил на то, чтобы довести ее, как сказали бы в мире компьютерных игр, «до релиза». Хотелось, чтобы линии и пунктиры сплетались в единый смысловой узор, причудливый, но правдивый и поучительный. Чтобы за выдумками отчетливо проступало Самое Важное. 
К настоящему моменту эта повесть выдержала уже семь изданий и получила премию «Филигрань» от жюри профессиональных критиков. 

Дети Онегина и Татьяны

Новелла первая

Апрель 2015 г . 
Москва, Россия 

Случается, весна в апреле похожа на лето. Откуда ни возьмись пыль, жарища, сквозь прорехи в клейкой листве – солнце, уже по‑летнему настоящее, термоядерное.
Народ в конторе еще одет по‑зимнему, все потеют и пыхтят, но кондиционер никто не включит – наслаждаются навалившимся теплом, мазохисты.
Это время года Чистилин, менеджер по внешним программам концерна «Elic Entertainment», производящего игры для PC и видеоприставок, ненавидел особенно люто.
В апреле в человеке, как трава, прорастает человеческое. Нафиг никому не нужное, кстати сказать.
Чистилину шел тридцать второй год. Выражение его бледных серых глаз писатели девятнадцатого века непременно назвали бы разочарованным. Два века спустя оно звалось серьезным.
Только что Чистилина вызвали в кабинет директора. И теперь он вроде как спешил.
Проходя мимо стеклянной выгородки главного бухгалтера Таисы, Чистилин послал Таисе воздушный поцелуй. Бухгалтер сделала вид, что смутилась.
В конторе Чистилин слыл донжуаном. Создание этого образа заняло несколько лет – цветы на Восьмое марта всем женщинам, включая горбунью‑уборщицу, костюмы и рубашки из пустынно‑прохладных магазинов, где у кассы никогда не толпятся, таинственное, мягкое выражение глаз, взволнованная речь – теперь оставалось только работать на его поддержание.
Зачем работать – другой вопрос. Его Чистилин предпочитал себе не задавать.
Он улыбался, но улыбка выходила озабоченной, почти озлобленной. Это заметил даже близорукий пиарщик Славик. Только что дверь директорского кабинета закрылась за его хилой спиной и теперь, с чувством исполненного долга, Славик направлялся к кофейному аппарату, на ходу закатывая рукав полосатой рубашки – вот сейчас суставчатая лапа аппарата протрет спиртом белый локтевой сгиб, вопьется в вену Славика тончайшее стальное жало, а дальше – нервическая бодрость, на два часа тридцать две минуты. По действию то же самое, что чашка двойного растворимого, разве что без свинцового вкуса во рту. По стоимости же одна инъекция как бокал «Bourgogne Passetoutgran», а сама корейская машина – ценой в двадцать банальных кофейных автоматов.
«Но офис без такой не стоит, как село без праведника!» – любил повторять директор.
– Ты чего, Чистилин, не спал сегодня?
– Да нет вроде.
– Выглядишь так себе. Как говорят в Пиндостане, shity, – со смешком сообщил Славик и добавил, уже полушепотом. – Капитан сегодня это… в креативном настроении.
Чистилин благодарно кивнул Славику, ощущая, как напряглось все – от глотки до ануса.
Директор, предпочитавший, чтобы его звали Капитаном, был редким гостем в «Elic Entertainment». Точнее, в его московской штаб‑квартире.
Обычно он рыскал по выставкам, гейм конвеншнз и курортам. А когда надоедало, разъезжал с инспекциями по провинции, где находились студии, взятые на финансовое довольствие.
Персонал трепетал перед Капитаном. Сам же Капитан ни перед кем не трепетал, кроме загадочного и географически удаленного Совета Учредителей. Его Чистилин представлял себе чем‑то вроде масонской ложи в стиле паропанк.
За семь лет работы в конторе Чистилин успел усвоить: раз Капитан появился в столице, значит его переполняют дурные творческие думы.

– Ну что, Андрюша, располагайся… Чай вот, суматранский, с экстрактом тестикул летучей мыши, попробуй обязательно, – в начале разговора Капитан всегда брал приветливый запанибратский тон. Наверное, чтобы означить левый край эмоционального диапазона беседы. На правом располагались истерические вопли с метанием в стену бронзового письменного прибора.
– Спасибо, Александр Витальевич.
– Опять? Мы же договорились – просто Саша.
– Забыл. Извини.
– Так что, делают нас япошки? – спросил Капитан, складывая руки замком на затылке.
Речь шла об успехе японской многопользовательской RTLS «Fields of True Feelings». За неделю со дня открытия – триста миллионов подписчиков по всему миру.
RTLS значит Real Time Love Strategy. Это когда «обнимитесь миллионы», в смысле, платишь деньги и обнимаешься, предаешься чувствам – бодрящим, возвышающим душу и электронно безопасным. Знакомишься, любишь, расстаешься, все дела.
«Но триста лимонов за неделю это круто. Особенно учитывая цену абонемента – четыре тысячи пятьсот рэ в месяц. Простые арифметические расчеты показывают, что при стоимости разработки…»
– Делают. А вот еще – вы слышали, то есть я хотел сказать, ты слышал, итальянские хлопцы в июне запускают штуку такую… «Love over Gold». На движке «Juliette». Есть инсайдерский слив, что предварительных заказов вдвое больше.
– Что еще знаешь?
– Русских среди подписчиков меньше процента.
– А в «Полях» этих ниппонческих сколько наших?
– Около того же. Не нравятся русскому человеку чувства. И слава богу, – отвечал Чистилин. – Мы воевать любим.
– Ты не прав. Русскому человеку нравятся чувства.
– ?
– Не смотри на меня как на тяжелого больного. Нравятся‑нравятся.
– Данными продаж это не подтверждается… – Чистилин вежливо стоял на своем. Он знал: Капитан не любит откровенных подхалимов, ему нужны «люди со своим мнением». – Продажи по лавсимам мертвые, затраты на локализацию еле отбиваем. Не только у нас, кстати. Ребята из «1С» недавно плакались – у них тоже еле‑еле. Какие нафиг тут чувства? Нам их и в жизни хватает, – уверенно сказал Чистилин, стараясь не думать о том, что, если не считать редких проституток, в последний раз он целовал женщину на первом курсе института.
– Просто русскому человеку нужны русские чувства, – сказал капитан таинственно.
– Вероятно… Вам виднее. И… что?
– Будем делать русское.
– RTLS?
– Да ты что! Не потянем пока. Начнем с адвентюры.
– Придется купить тайтл… – Чистилин сразу подумал про сериалы. «Спросить у мамы: пусть расскажет, что сейчас крутят». – Но тайтл – это сразу вложение.
– Обойдемся.
– Без тайтла как‑то… страшновато. Большой риск.
– Тайтл будет.
– Бесплатных тайтлов не бывает, Александр Витальевич. Саша.
– Бесплатные тайтлы называются классикой, Андрюша. Чему тебя только в твоем институте учили?
– Моделированию космических аппаратов.
– Ах, черт, со Славкой перепутал, это ж он в пиарно‑попильном учился… Лучший топ‑лист бесплатных тайтлов находится в оглавлении школьной хрестоматии по русской литературе.
– «Война и мир»? – попробовал угадать Чистилин.
– Опять ты со своей войной? Милитарист…
– «Преступление и наказание»?
– В жопу, – нахмурился Капитан. – Трудящимся не нужны такие чувства. В нашей таргет груп процент садомазохистов, включая латентных, не превышает четырех с половиной. А процент находившихся под следствием в семь раз выше среднеевропейского. Так что ни к чему эти ассоциации – наказание, обрезание…
– Тогда не знаю… Ну, «Прощай, немытая Россия!».
– Политики нам только не хватало! Господи, помилуй, – Чистилин основательно перекрестился. Чистилин знал – Капитан происходит из староверов, даже посты вроде бы соблюдает, не прочь блеснуть старинным словцом. Такие детали освежают биографию всякого рвача на радость составителям некрологов. – Но тепло уже. Тепло. Лермонтов… А где Лермонтов там и… кто? Напряги извилину, товарищ менеджер!
– «Я помню чудное мгновенье», – вспомнил Чистилин.
Однажды маленькому Андрюше задали выучить «Мгновенье» наизусть, но мать работала в универсаме во вторую смену, а он отчаянно заигрался в «Doom», да так и заснул, носом в «пробел», а когда проснулся на заплывшей щеке розовели оттиски клавиш и мимолетные виденья были не те, и не про то, и нерифмованные…
– Тепло. Нет, горячо!
– Пушкин… – робко проблеял Чистилин.
– Точно!
– «Евгений Онегин»?
– Умничка.

– Короче говоря, пиши: «Глава первая».
– Написал.
– Убей. Не глава, а миссия. Миссия один, локация один. Типа… «Знакомство с Онегиным». Нет, лучше «Онегин едет к дяде». Вяло как‑то… Ну едет он – и что?
– Едет на почтовы х! – вспомнил Чистилин.
Его бабушка работала учительницей чтения и письма в интернате для умственно отсталых, дома любила декламировать то, что осталось невостребованным на работе. Ее стараниями кое‑что пушкинское спрессовалось на дне захламленного трюма Чистилинской памяти. Это нечто предстояло сейчас из трюма поднять. Капитану было не в пример легче – он держал перед глазами третий том сочинений поэта, изданный в 1957 году Государственным издательством художественной литературы.
– Кстати, что такое эти почтовы е, не знаешь? – неприязненно осведомился Капитан.
– Вроде как там у них были разные станции, где почтальонам меняли лошадей, и другим путешественникам тоже. Три часа чувачок едет на одних лошадях, потом доезжает до почтовой станции, там ему в карету запрягают других, отдохнувших. Так быстрее.
– Он что, в карете, получается, едет?
– Получается.
– Нафиг. Пиши. Онегин едет верхом на лошади. Белой. Поскольку кареты эти не смотрятся ни фига.
– Смотря как сделать. Если цугом двенадцать лошадей…
– Кем? – Капитана, как видно, смутило слово «цуг».
– Цугом. Это когда лошади парами, а пары – одна за другой. Вот французы во второй «Madame Bovary» такое заюзали – очень ничего, анимация движений толковая. Вообще богато смотрится.
– Нам бы их бюджет, у нас бы цугом даже комары летали…
После этих слов Капитана понесло жаловаться – вот, де, выросли налоги, потребитель стал переборчивым и вялым, и, кстати, со стороны правительства никакой поддержки, хотя геймдев это ведь тоже искусство, как торговля или, к примеру, спорт.
Капитан говорил так увлеченно, так страстно, будто в кресле перед ним сидел не Чистилин, который давно и прочно в курсе, а полудурошный с приплюснутым лицом корреспондент монгольского журнала «YurtaDigital», которому только наливай. Чистилина это, конечно, раздражало. Как и то, что Капитан решил экcпромтом «накидать» контуры будущего проекта, невзирая на обеденный перерыв. Еще и настоял, чтобы Чистилин вел стенограмму, как какая‑нибудь секретарша, вместо того, чтобы просто включить диктофон.
– Опять отвлекаемся! – как будто очнувшись, воскликнул Капитан и вновь вперился в книгу. – Едет он, значит, на белом коне. Тем временем дается инфа. Вроде досье или что‑то такое. Онегин Евгений… Кстати, ты отчества его не знаешь?
– Кого?
– Онегина.
– Да откуда? – цокая клавишами, спросил Чистилин.
– Тогда пусть будет пока Александрович, хе‑хе. Онегин. Сын миллионера и… актрисы балета.
«…и артистки балета» – простучал Чистилин. Каждая минута общения с Капитаном улучшала его мнение о собственной образованности. Но ухудшала нечто вроде глобального настроения – которое меньше мироощущения, но больше настроения конкретного дня.
– Онегин по профессии экономист. А по призванию – пикапер, как учит нас дорогой Александр Сергеевич. И это правильно… Контингент от пикаперства, я извиняюсь, кончает. Я имею в виду от самой концепции. Можно дать такие еще флэшбэки, как Онегин вспоминает, кого он и как… ннэ‑э‑э… соблазнил.
– Значит, мувики пойдут?
– Да. Ты, кстати, имей в виду: максимум три мувика на миссию. Меня за перерасход Совет убьет и съест.
– А что будет в мувике этой миссии?
– Тетеньки будут. Чтобы было понятно, что Онегин – он опытный в этих всех делах. В чувствах. Вот он едет‑едет, значит… – бормоча, Капитан перелистывал охряно‑желтые, отчаянно пахнущие прогорклым маслом и неведомой старушечьей квартирой страницы, пытаясь на ходу вникнуть в ход действия, – едет‑едет… через какой‑то бал что ли проезжает…
– Прямо на коне?
– Через театр, потом через бал какой‑то… Насчет ножек я, кстати, согласен, кривые ноги у русских женщин, правда, не только у наших, у тех тоже кривые, особенно у норвежских… Вот, чувства пошли… записывай: «Рано чувства в нем остыли; ему наскучил света шум»… Нет, не записывай, это флуд какой‑то, ты когда‑нибудь слышал, чтобы лампочка шумела? И в итоге Онегин приезжает… в деревню… прямо на похороны дяди… И вот… Спасайте, православныя!
– Что?
– Конец главы.
– Александр Витальевич… Саша… А может ну его нафиг?
– Да ты что?! Золотая жила!
– Я про главу. Может сразу со второй? Просто событий я как‑то не вижу. Вы же сами любите повторять, что мы должны ориентироваться на каузального игрока. А тут… Тут вообще нет каузального потока! Геймплея нет! По‑моему, начинать надо с того места, где этот второй парень… Ленский… появляется. Кстати, я тут подумал, Ленским, если его толково задизайнить, можно будет привлечь меньшинства. При продвижении продукта на европейский рынок.
– Пидоров? Правильно, подумаем. Точнее, пусть «Ubisoft» думают, это их головняк. Но начинать все равно придется с первой главы.
– Но почему?
– Потому, что есть такая организация – Министерство культуры и образования.
Это заявление прозвучало довольно неожиданно. Чистилин привык, что Капитан показательно не интересуется ни властью, ни политикой, ни структурами государственного управления. Весь страх и трепет Капитан инвестировал в свои отношения с Советом.
– Бабосов выделят? – предположил Чистилин.
– То, что они выделят, это не бабосы. Но с пиаром помогут – культуру, дескать, в массы, русскую классику – детям, и далее по списку… Я тут намедни говорил с одной волшебной женщиной, Илоной Феликсовной, – Капитан мечтательно закатил глаза к потолку, как делал всякий раз, когда заходила речь на курортно‑ресторанную тему. – В общем, надежды есть. Но там условие понятно какое. Чтобы было близко к тексту. Ну хотя бы на квантитативном уровне.
– Это как – на квантитативном?
– Ну, формально. У Пушкина героев двое – и у нас двое. У Пушкина восемь глав – значит у нас должно быть восемь миссий.
– Ага.
– И портрет Пушкина на обложку джевела надо где‑нибудь затулить. Ну или хотя бы на коллекционное издание.
Чистилин представил себе, какое лицо сделает Славик, когда узнает, что на кавер дивидюка вместо длинноногой срамницы в стилизованном под девятнадцатый век кружевном чепце пойдет поэт Пушкин, похожий на загорелую овцу, и невольно скривился.
– Можно ограничиться вкладышем, – пошел на попятную Капитан.
– А с сюжетом что? Тоже строго по тексту?
– Придется выкручиваться. Чтобы и события, и чувства. Может быть, с Ольгой что‑то нужно замутить посерьезней… Чтобы острее было. Тогда дуэль у нас получится не просто так, вялая разборка двух интеллигентов, а типа мясная сцена. Один взбешенный самец месит другого. Рвет его в клочья! В хлам! Шинкует его, как капусту нах! Массакр! Убирайся обратно в ад, исчадие хаоса! – глаза Капитана заблестели. Чистилин подозревал, будь на все воля Капитана, их контора производила бы исключительно фэнтези‑шутеры повышенной кровавости. К счастью, Совет не давал Капитану забыть о насущном. – Только представь, какую лялечку можно сделать в миссии, где дуэль с Лениным… тьфу, Ленским! На выбор оружие, вариантов десять. Обязательно запиши, чтобы стрелять можно было с двух рук.
– По‑македонски?
– Да. Так вот оружие… Отдельно огнестрельное. Отдельно холодное. И магическое.
– Магическое?
– Наверное ты прав. Без магического обойдемся. Илоне Феликсовне не объяснишь, зачем Онегину файерболл.
«Онегин с берданой, Татьяна – с катаной. Стишок.»

Плюшевые синие апрельские сумерки за окном перешли в ночь. На улице зажглись фонари. Из окна директорского кабинета можно было рассмотреть группку 3D‑моделлеров, ожидающих маршрутку по ту сторону шоссе. Выражение лиц разобрать было трудно, но Чистилин догадывался – на них застыло привычное отвращение к труду.
Между тем они все сочиняли.
Капитан снял пиджак и откинулся на спинку кресла. Чистилин же, из последних сил изображавший живчика, тихонько стянул тесные туфли и водрузил ступни сверху. Пальцы ног, согбенные и бледные, как уродцы Виктора Гюго, радостно вспотели.
Держа над пепельницей полуоблетевший окурок, Капитан диктовал сухим, ослабевшим голосом, из‑за чего его речь слегка походила на бормотание умалишенного.
– …Миссия три. Название… «Письмо Татьяны» – как‑то простовато… А вот как тебе «Откровения и Страсть»? По‑моему ничего. Записывай. Настроение миссии: тревожно‑эротическое. Локация три‑один. Сад. Описание локации «Сад». Пейзаж выполнен в традициях русской садово‑парковой архитектуры девятнадцатого века. Имеются статуи обнаженных греческих богинь, аллеи, фонтаны (см. сеттинг «Петергоф»), а также скамейка. В локации присутствуют: Онегин, Татьяна, девушки.
– Какие еще девушки?
– Да тут вот… появляются… Они собирают в саду малину и поют песни… – водя пальцем по книжным строкам, сообщил Капитан. – В принципе, девушек можно скипнуть. Возни с анимацией много, толку мало, разве если полуодетые.
– Подумаем еще.
– Дальше. В начале сцены Татьяна сидит на скамейке. Возле скамейки вываливается хинт, для самых одаренных: «Кликни здесь». Если кликнуть по скамейке, Татьяна встанет и пойдет на аллею, где ее ждет Онегин. Кстати, переодеть его нужно после второй миссии. Вы одежду модернизируйте малость, мы же не исторический фильм по госзаказу снимаем. Нужно, чтобы потребитель мог легко идентифицироваться. Вот, значит, встречаются они и начинают… начинают… – Капитан рывком перелистнул страницу, чтобы узнать, что же произошло потом, но, узнав, застыл в нерешительности. – Гм… – задумчиво произнес Капитан. – А ведь это знак! Александр Сергеич прав!
– В смысле?
– Да вот послушай, что он тут пишет:

"Но следствия нежданной встречи
Сегодня, милые друзья,
Пересказать не в силах я;
Мне должно после долгой речи
И погулять, и отдохнуть.
Докончу после как‑нибудь."

– Все равно не понял, – признался Чистилин. – В чем прав‑то?
– Что надо погулять. И отдохнуть… Мы сегодня славно потрудились, по‑моему.
– Еще бы, сорок тысяч знаков, не считая пробелов!
– И сигареты вышли…

Покупать в корпоративное пользование бывшие советские детские садики вошло в моду в начале девяностых.
Дети как социальная страта остались навсегда в государстве рабочих и крестьян, демографический буерак смутного времени превратил их в выделенных субъектов культуры, так сказать, в «новых русских ребенков». Садики этим ребенкам‑нуво были не нужны, как не нужны именитым алмазам склады‑алмазохранилища.
Логичным образом во второй половине «нулевых» владельцы крупных фирм, обремененных офисным персоналом, принялись приобретать здания бывших советских школ. В одном из таких зданий, до неузнаваемости облагороженном смуглыми турецкими парнями и красной металлочерепицей, располагался и «Elic».
Кружевные створки чугунных ворот закрылись за Чистилиным и Капитаном, пробуровил что‑то прощальное охранник, они оказались на улице.
– Пойдем, что ли, пива выпьем?
Чистилин кивнул. К предложению он был внутренне готов, хотя в компании подчиненных любил повторять «Кто пьет пиво, сам становится пивом» и кичился любовью к чилийским винам средней паршивости.
Однако в заведении «Акулина», куда они направились, не было свободных мест. Вечер пятницы!
За одним столом юбилей, за другим – мальчишник напополам с производственным совещанием, в полутемных углах тет‑а‑теты, и даже на веранде, уже по‑летнему заставленной столами, тостующие и жующие! Это взбесило Чистилина – в таком никчемном заведении, каким, по его мнению, являлась «Акулина», обязательно должны быть свободные места, как на Новый год должна быть елка, а в Киеве – дядька.
Перешли через дорогу. Но фастфуд «Новгородский» тоже оказался оккупирован малолетними пивнюками и их писклявыми подругами.
Углубились в микрорайон. Подвальный гадюшник «Этуаль», с честью пронесший знамя кооперативного кафе конца восьмидесятых через два штормовых десятилетия, был темен и тих. Днем его опечатал бдительный Саннадзор, о чем свидетельствовал бело‑красный скотч, которым двери были заклеены по периметру. Чтобы нарваться на рейд Саннадзора в терпимые времена Чистилина и Капитана, нужно было с упорством маньяков потчевать клиентов икрой из крыс и супом из собачьих залуп.
Других заведений с алкоголем в окрестностях школы Чистилин не знал.
Конечно, можно было взять такси и рвануть из Митино в цивилизацию. Например, в центр французского землячества, неуклонно растущего с памятного 2005 года. Кормили там сытно и по мотовским меркам недорого. Вдобавок за столиками возле бронзовой статуи Уэльбека всегда пестро от юных француженок, которые воркотливо обсуждают друг с дружкой своих русских гарсонз. Заслушаешься…
Но, наблюдая за Капитаном, Чистилин понял – тот не желает к французам, не желает к японцам и цыганам. Ему подавай настоящую экзотику.
День, начавшийся для Капитана позабытым пафосом мозгового штурма, должен был закончиться чем‑то столь же необычным.
Поэтому когда Капитан приобрел в продуктовом пачку «Парламента» без фильтра, четыре бутылки темной «Балтики» и предложил спуститься к речке, Чистилин почти не удивился.
– Сто лет там не был… А ведь я тут недалеко вырос – на Планерной. Так что, идем, да?
– Ага, – в целлофановом пакете, который нес Чистилин, веско звякнули бутылки.

Устроились на растрескавшихся пеньках, служивших некогда опорами старого деревянного моста, который, был убежден Чистилин, упоминался в классическом труде Гиляровского.
Новый мост накрыл старый, как мастиф болонку. В засушливое лето можно было видеть гребенку полусгнивших столбов, торчащую из цвелой воды.
В черной, не успевшей по‑летнему завоняться реке отражались огни заречной улицы.
Косой свет фонаря на ближней излучине заливал испод моста и лишенную растительности отмель под ним светом, который в приключенческой литературе зовется «мертвенным».
Вверху шуршали зимней еще резиной автомобили.
Чистилин и Капитан по несколько раз отхлебнули из своих бутылок, не проронив ни слова.
Чистилину было смертельно лень возвращаться к Онегину – да ведь и ноутбук он «забыл» в кабинете. Капитан же был погружен в высокие размышления, это стало ясно, когда он заговорил:
– Ты никогда не думал, зачем это всё?
– Что – «всё», Саша?
– То, что мы делаем.
– Игры?
– Например. Что мы, по сути, делаем, когда делаем игры?
– Мы предоставляем нашему контингенту… симуляцию интересной жизни. Получаем за это деньги, – бодро сказал Чистилин, однако, быстро сообразив, что не такого, но более проблемного, что ли, ответа ждет Капитан, добавил, посерьезнев:
– Но в тоже время мы, в каком‑то смысле, лишаем контингент настоящей жизни.
– А если мы не будем продавать им симулированную жизнь?
– Тогда конкуренты продадут.
– А если и они не будут?
– Кореёзы точно продадут.
– А если и кореёзы тоже перестанут? – настаивал Капитан.
– Ну…
– Ты думаешь, они, то есть… контингент… будут тогда жить этой пресловутой «настоящей жизнью»? Ну там, ездить на настоящих машинах, трахаться, космолеты пилотировать, я не знаю…
– Не исключено, – осторожно заметил Чистилин. – Кто‑то же живет, вон в ресторане мест ни фига нет… И эти будут.
– А вот хуя там! Наш контингент жить все равно не будет!
– Что же он тогда будет?
– А ничего. Будет лежать и вообще ничего не будет делать. Даже дышать. Может они вообще тогда не родятся! Не воплотятся их души на земле, понимаешь? Их карма нашему слою плотного мира соответствовать не будет, и все – краями!
– Э‑э‑э…
– Подумай. Вначале ты хочешь выпить, а уже потом покупаешь бутылку пива. С тетеньками то же самое. С лавандосом история аналогичная. Вначале чувствуешь, что он тебе нужен – вилы! И чтобы много – ребенок родился, на ремонт надо, маме на лекарства… А потом уже начинаешь что‑то такое внятное зарабатывать. Почему с играми должно быть иначе?
– Ну…
– С играми то же самое! – карие глаза Капитана влажно блестели. – Вначале ты страшно хочешь кончить на экран монитора, а потом в твоей жизни появляется лавсим. Если бы ты хотел кому‑то вдуть в реале, ты бы отодрал одноклассницу на новогодней вечеринке, делов‑то! Понимаешь, Андрюша, Бог дает то, что ты просишь… Просишь благодати, дает благодать. Просишь пива – пива дает, разве чуток быстрее. Только вдумайся, они реально хотят получить именно то, что получают! То есть цистерну воздуха и три вагона пикселей! Вот и Онегин наш…
– А что – Онегин? – насторожился Чистилин, открывая об торчащий из раскрошенного бетона огрызок арматуры вторую бутылку.
– Они хотят чувств. Но только… невзаправдашних. Любить желают… Но только чтобы… понимаешь… понарошку! В мои времена все было не так! – подытожил Капитан.
Как и многие, кто родился в шестидесятые и семидесятые, Капитан был склонен преувеличивать инаковость мира без компьютеров и бравировать причастностью к адскому раю под названием СССР. Лет пять назад Чистилина это скорее злило. Потом, по мере обнаружения седых волосков в темно‑русых кудрях, он и сам начал овладевать магией дискурса. В беседах с контрагентами в возрасте без этого никуда. «Мне мама рассказывала, что при Сталине…» – начинал Чистилин, хотя при Сталине его мама не была даже эмбрионом. «Вы, как когда‑то Горбачев, путаете консенсус и коитус…» – бросал Чистилин собеседнику с многозначительной ухмылкой.
Капитан принялся разворачивать новую мысль, но внимание Чистилина было фатально растушёвано хмелем. Он вдруг заметил, что наклонные бетонные плиты сзади усеяны невероятным количеством мятых, желтобоких окурков и тысячами погнутых кругляшей латунного цвета – пивными крышечками.
Перед мысленным взором Чистилина встало и наполнилось жизнью видение: каждый вечер на этих самых пеньках сидят мужички примерно их с Капитаном возраста. Курят, дуют белое пшеничное и беседуют о насущных проблемах автосервиса. Щелкающим жестом большого и третьего пальцев мужички, неотличимые в сумерках друг от друга и от них с Капитаном, отпуливают окурки за спину, а опустевшие бутылки стыдливо топят, как герасимы своих муму…
Чистилину стало не по себе. Неужели жизнь – это такая же, в сущности, неуникальная штука, как и средняя онлайн игра? Только в игре ты, один из миллионов, ломишься к Замку Темного Властелина в стандартной аватаре для бесплатных пользователей, а здесь, под мостом, ты один из десяти тысяч тех, кто устроил «Балтику» между носками туфель. А что если Бог есть и он так… шутит? А что если вообще ничего кроме Бога нет? Но думать об этом Чистилину было непривычно, как, кстати, и выслушивать философствования Капитана – «карма», «благодать», «воплощение»…
«Что это с ним? В Совете кто‑то буддистом заделался?»
Бутылка улькнула на дно возле бетонной опоры с надписью «цыпа и уткин литят на йух».
От воды потянуло холодом.
И Капитан, и Чистилин вдруг почувствовали, что замерзли. Остывший и оттого возвративший рассудительность Чистилин обнаружил непотребное – то, что он принял поначалу за чугунный наплыв на бетонной плите, когда укладывал сверху свой смартфон, оказалось заветрившимися экскрементами хомо сапиенса.
– А давай прямо сейчас к Илоне Феликсовне махнем? Ты как?
– Нормально, – кивнул Чистилин.
Какая ему, в сущности, разница? С польским порнофильмом «Три танкиста и собака», просмотр которого был запланирован Чистилиным на этот вечер, конкурировать могло практически что угодно.

Илона Феликсовна, казалось, ждала гостей.
В ее трехкомнатной квартире на Куусинена было прибрано, всюду горел свет. Пахло жареной картошкой.
Обстановка квартиры обличала в Илоне Феликсовне разведенную чиновницу от искусства. На это указывали фотографии моложавой хозяйки дома в окружении мускулистых звезд балета и видных оперных женщин.
Преодолеть кризис сорокалетия ей, как видно, помогла эзотерика. Чванились на книжных полках фотографии лысых йогов и альтернативных целителей с ассирийскими бородами, на стенах же сияли горним светом голограммы опрятных северных храмов – Чистилин сразу узнал деревянные репы Кижей.
«Вот откуда ноги растут у кармы с благодатью!» – догадался Чистилин.
Несмотря на свой продвинутый духовный уровень, внешне Илона Феликсовна походила, натурально, на ведьму.
Сочетание безжизненных пергидрольных волос с накрашенным алой помадой ртом эстетически подавляло. Кстати, волосы Илоны Феликсовны были разобраны на центральный пробор и свободно спускались на плечи, как у работницы с рекламы шампуня против перхоти. Наводили на странные мысли и множественные металлические браслеты, которые индуйственно ерзали по правой и левой рукам хозяйки, а также ее манера пританцовывать, вертя крупом, у плиты. В этих намеках на резвость было что‑то тошнотворное, ведь Илона Феликсовна выглядела лет на семь старше Капитана. Слова хозяйка дома не проговаривала, но как бы выпевала грудью.
«Любви все возрасты покорны», – вспомнилось Чистилину. Почему‑то он не сомневался, что Илона Феликсовна и Капитан – –.
Сели ужинать. Из спиртного имелся один лишь малиновый ликер. За неимением лучшего, Чистилин подналег на вязкую розовую жидкость, отдающую дешевым леденцом и одновременно сивухой.
Капитан тоже не отставал. С нетрезвым пылом он принялся чертить в воздухе перед хозяйкой контуры грядущего проекта.
Илона Феликсовна реагировала с неожиданной живостью :
– Я помню, когда мой Ильюшка был вот такусеньким, он целыми днями перед экраном сидел. Ему страшно нравились гонки! У вас же будут гонки в этом «Онегине»?
– Да, моя богиня, – соврал, не поморщившись, Капитан. – И на дилижансах, и на этих… как их…
– Почтовых, – подсказал Чистилин.
– И на… квадригах.
– Как‑то у племянницы, она у меня в Воронеже живет, я играла в игру, забыла название. Там у меня был домик такой… И в этом домике всю мебель можно было двигать, как в жизни. Даже занавески перевешивать разрешали… На экранчике такое место было, где показывали, сколько у тебя денег, можно было машину купить… Деньги ведь у вас будут в игре?
– Конечно, моя нимфа! Можно будет продавать и покупать все, что увидишь. И флер‑д’оранжи, и камамберы, и канотье.
Из упомянутых предметов отдаленное представление Чистилин имел только о сыре камамбер. Тем не менее, он старательно поддакивал.
– А можно будет Татьяну… переодевать? – спросила Илона Феликсовна и зачем‑то покраснела.
– Да, моя царица. Мы уже заключили договор о контент плэйсменте с американской сетью «Victoria's Secret», бюстгальтеры будут железно.
– Татьяна у вас – она блондинка или брюнетка?
– Блондинка. Как ты, моя королева!
– О… Ах, Татьяна! – с театральным пафосом воскликнула Илона Феликсовна.
Нежданно Чистилину вспомнилась его личная, единственная Татьяна.
Она училась на коммерческом отделении, в параллельной группе. Могла бы претендовать на бюджетное, только вот молдавское гражданство… Русявая, курносая, с бирюзовыми глазищами и по‑южному смуглой кожей. Они целовались и даже почти все остальное, но потом у Тани кончились деньги, ее отчислили и она упорхнула в свой Кишинев. Чистилин ничего не сделал для того, чтобы было иначе. Неохота было возиться – все эти проблемы с ее гражданством, квартиру пришлось бы снимать… «Дайте мне мануал и я переверну землю!» – любил повторять первокурсник Чистилин. Мануала ему не дали, Татьяна исчезла. Он перенес свое предательство спокойно. Ел, пил, елозил мышью. Иногда, правда, наваливалась на него сверлящая душу, невыносимая какая‑то боль. И тогда хотелось завыть, расцарапать себе лицо, разрезать вены, упиться до беспамятства и по пьяни замерзнуть в сугробе. Временами он разрешал себе думать о том, что было бы, если бы тогда он не позволил Тане убежать. Занял бы денег или женился, что ли… Теперь он утешался тем, что если и несчастлив в жизни, то исключительно по своей вине.
– Я должен полежать. Можно я полежу? – спросил Чистилин, устраиваясь калачиком на диване.
– Нужно вызвать Андрюше такси! – заметила Илона Феликсовна.
– …а песни для озвучки мы закажем «Los Gorillas»… Сальса‑ламбада… Тындырыдын… Гитарное соло, маракасы, все дела… Чем меньше женщину мы любим… Тем больше нравимся мы ей… Ай‑йа‑йа‑йа‑йа! Среди сетей! Ай‑йа‑йа‑йа‑йа! Среди сетей! – по‑цыгански хлопая себя по бедрам, зажигал Капитан.
"Тем легче  нравимся мы ей", – машинально поправил Чистилин.

– Так что, Саша, думаешь пойдет «Онегин»? – уже стоя на пороге, спросил Чистилин. Он растирал ладонями отекшее лицо. Впервые за день, а может и за всю жизнь, он назвал Капитана Сашей легко, без внутреннего принуждения.
– Не вопрос. Я пятой точкой чувствую, трудящимся это нужно. Совет, кстати, такого же мнения. Так что на твоем месте я времени не терял бы. Думал бы уже про аддоны. И про сиквел.
– Ну, с аддоном, по‑моему, ясно. Что‑то вроде «Ленский возвращается». А вот с сиквелом… Можно по‑простому: «Онегин‑2».
– Сакс, по‑моему.
– Тогда пусть будет «Дети Онегина и Татьяны!» – бросил Чистилин, вваливаясь в разъехавшиеся двери лифта. – То же самое, только сеттинг обновим. Первая мировая в моду входит, я бы сразу туда и целился.
Такси, оказавшееся «волгой», в круглых очах которой рыдала тоска по утраченному лет двадцать пять назад райкомовскому эдему, ожидало его у подъезда. Чистилин уселся спереди и торопливо закурил – гнусный малиновый ликер бродил и просился наружу.
– В Орехово‑Борисово, – простонал Чистилин сквозь горькие клубы табачного дыма.
Они неслись по ночным влажным улицам и шофер, которому неназванный пока наукой орган чувств, имеющийся у всех прирожденных таксистов, проституток и официантов, уже просигналил, что с пьяненького интеллигентного рохли можно содрать даже не втри‑, вчетыредорога, радостно теоретизировал на разные жизненные темы. Чистилин не отвечал. Ему хотелось одиночества. А еще хотелось чего‑то вроде любви, пусть даже такой убогой, как между Илоной Феликсовной и Капитаном. «Вот выпустил бы „Erdos“ путевый симулятор мастурбации… я бы играл!» – подумал Чистилин, опуская свинцовые веки.

Новелла вторая

Январь 2425 г . 
Планета Сурож, система Каллиопа 
Научно‑исследовательская станция «Федино» 

По коридору космической станции, залитому желтушным аварийным светом, скорым шагом шли трое – высокий, широкоплечий витязь в кожаных доспехах и двое детей, одетых в розовые комбинезоны: вихрастый мальчик трех‑четырех лет и миловидная девочка лет десяти.
Мужчина вел за руку девочку, девочка – мальчика.
Когда стало ясно, что малыш, несмотря на все свои старания быть мужчиной, устал и не поспевает, витязь подхватил его на руки и, усадив на предплечье, понес. Девочка послушно ускорила шаг – теперь она почти бежала, прижимая пальцами к ключицам свои жидкие льняные косички.
Искоса поглядывая на девочку, витязь, его звали Рене, думал о том, что когда они опустятся на этаж ниже, в складские помещения, на руки придется взять и ее. Лестницы крутые. Лифты отключены. Помощи ждать неоткуда. Точнее, он и есть помощь. Все‑таки Бог существует, что бы там ни говорили дураки.
Коммуникатор был единственной уступкой цивилизации, которую сделал Рене, во всем остальном безупречно архаический и антуражный, хоть сейчас в тринадцатый век. «Только ради детей. Мало ли – вдруг что случится?» – твердил себе он, пристраивая серебристое яйцо умного устройства в походном ранце – между кисетом и флягой с живоносным эликсиром. И надо же, вдруг случилось. Когда позвонила Сашенька, он был недалеко от Нью‑Ахена, в окрестностях которого назревало историческое побоище. Саша говорила сбивчиво («они с большими пистолетами», «кровь почему‑то течет», «какой‑то дым из вентилятора») и плакала так горько, что Рене ничего не оставалось, кроме как с боем захватить одноместный флуггер союзного барона де Креси, хранившийся в подземном тайнике, и выжать форсаж до упора, не думая о последствиях.
«Сеть магазинов „Заинька“ – одежда для тех, кто хочет выйти замуж!» – на двери склада был приклеен рекламный постер с двумя курносыми девицами в нарочито скромных ситцевых платьицах – рукава‑фонарики, кружевные рюши, воланы. Вид у девиц был довольный и даже блудливый, что сообщало рекламе, да и самому просвечивающему за ней замужеству, некий неожиданный игривый смысл.
Рене отдраил дверь и по средневековой привычке надавил на нее плечом. Та легко поддалась, впуская гостей в королевство контейнеров и ящиков. К счастью, после налета система‑диспетчер перешла в эвакорежим и сразу же расконтрила все двери и люки.
В ноздри ударил запах средства для травли тараканов.
– Туда ходить нельзя, дядя Рене! – предостерег мальчик. – Мама будет ругаться.
– Со мной везде можно! – заверил его витязь.
– Даже в холодильники?
– Даже в реакторный.
Троица держала путь в мобилизационный ангар, где, по мысли Рене, можно было рассчитывать на флуггер межпланетного класса. Тот, на котором он, Рене, прибыл на станцию, увы, годился лишь для челночных сообщений с Сурожем. А все флуггеры в рабочем ангаре были выведены из строя во время нападения.
Если бы на станции оставался хоть кто‑то, способный рассуждать о правильном и неправильном, он наверняка отметил бы, что Рене, несмотря на свой штатский вид и развязные манеры, все делает правильно, по инструкции – не забывает задраивать за собой двери, каждый раз проходя мимо аварийной панели нажимает на кнопку «SOS», даже маски химзащиты для детей прихватил.
– Дядя Рене, а когда… мама? – спросил мальчик, его звали Даниилом, сестра же звала его Данькой.
– Что – мама? – спросил витязь, не сбавляя темпа.
– Когда к нам туда придет мама? – повторил мальчик, играя серебряной серьгой в ухе своего носильщика.
– Куда это – «туда»?
– Ну в это место… куда мы с Сашкой‑какашкой… улетим?
– Что ты сказал? Как ты меня назвал? А ну‑ка повтори! – взвилась девочка и, подпрыгнув, отвесила брату подзатыльник.
Мальчик надулся и попробовал лягнуть девочку ногой. Витязь посмотрел на мальчика сурово, а на девочку со значением – мол, сейчас не время ссориться. Брат и сестра тотчас присмирели – ничто так не способствует послушанию, как смутное движение в затаившейся между контейнеров темноте. Рене положил ладонь на костяную рукоять метательного кинжала, на всякий случай.
– Ты хочешь знать, когда мама прилетит к вам на Светлую? – ровным голосом спросил он у мальчика.
– Да.
– Мама… Мама прилетит скоро. Как только я ее найду там, в лесу, мы сразу прилетим к вам.
– А когда ты ее найдешь?
– Как только – так сразу. Я не знаю точно, где она. Ретранслятор не работает.
– Но я же тебе дозвонилась! – заметила Саша.
– Тебе повезло. Через несколько минут ретранслятор… – Рене запнулся, подбирая слово. Там, на планете, он говорил в основном по‑французски, переходить на русский каждый раз было трудно, каждую фразу приходилось сколачивать, как какой‑нибудь сарай. – В общем, он упал. И теперь я не могу связаться с мамой. Но у нее очень заметный вертолет. Медицинский. Белый, с такой большой красной полосой. Она вам его наверняка показывала. Его легко найти среди зеленых деревьев.
В темноте блеснула пара кошачьих глаз с вертикальными зрачками. Рене со вздохом облегчения вернул кинжал в ножны.
– Скоро найдешь? – поинтересовался мальчик.
– Прямо завтра и найду. Может сегодня. Вечером.
– А папа?
– Что – папа?
– Когда прилетит? – не отставал мальчик.
Витязь вновь замешкался с ответом, но на сей раз споткнулся он вовсе не о языковой барьер. Рене бросил косой взгляд на девочку – ее аквамариновые глаза наполнились слезами, но она все‑таки не разревелась. Только ноздри ее трагически раздувались. «Молодец, вся в маму. А ведь малышка только что видела в кают‑компании полковника Рабковского – точнее то немногое, буро‑красное, с глазами и погонами, что от него осталось. А вот Даня не видел. Слава богу – ему можно врать что угодно.» Чем Рене тотчас и воспользовался.
– Папа тоже прилетит, – заверил витязь мальчика. – Но немного позже. У него тут будет очень много дел. Он будет тут работать.
– Убивать врагов? – уточнил мальчик.
– Да.
– А потом прилетит?
– Да.
– А что мы с Сашкой‑какашкой будем делать? Пока мы будем туда лететь?
– Саша будет читать тебе сказки из книги. Про спящую царевну, про Дюймовочку… Там еще есть одна сказка про Илью Муромца, который всех побеждает, потому что он самый сильный и храбрый.
– Как ты?
– Почти.
– Рене, скажи ему, чтобы не называл меня какашкой! – возмущенно зашипела девочка.
– Даня, ты слышал? Еще раз назовешь Александру нехорошим словом, и я зарублю тебя вот этим мечом. Будет из тебя паштет. Понятно? – Рене сделал зверское лицо. Мальчик захныкал и закрылся рукой. – Так на чем мы остановились? Ах да, на книжке. Саша будет тебе читать… Если будешь слушать внимательно, я подарю тебе собаку. Овчарку.
– Ой, Рене… – девочка остановилась, закусила нижнюю губку и, сверкнув глазищами, выпалила.. – Я забыла!
– Что забыла?
– Книжку! Когда ты переодевал этого балбесика… В общем, я ее положила на его велосипед ну… на сидение… и забыла!
«Еще не хватало», – досадливо подумал Рене, но тут же улыбнулся своей фирменной ясноглазой улыбкой, от которой млели, как кошки на солнцепеке, девушки, молодели и немедля начинали пудриться дамы, добрели вредные старушки, а проститутки сбавляли цены вдвое. И, обращаясь к мальчику, сказал:
– Саша будет рассказывать тебе сказки по памяти. Правда, Саша?
– Я… буду, – пообещала девочка. – Вот если бы с нами была мама…
– Мама скоро с вами будет.
Рене осторожно отдраил пожарную дверь ангара.
Его сердце предательски екнуло. Нет, не вооруженного отребья он боялся, скорее боялся обнаружить следы его пребывания. Дети не должны видеть трупы.
– Хочу кушать, – вдруг заявил Даня.
– Потерпи.
– Хочу! – капризно повторил мальчик.
– Надо было за завтраком есть, а не гав ловить! – Саша назидательно прищурилась.
– Заткнись, Даня. Сейчас не время ныть, – строго сказал Рене. Но тут же привычно себя одернул – с детьми полковника Рабковского нужно обходиться вежливо. И отстраненно. Безо всяких там «заткнись». С ними нужно вести себя как с чужими детьми, а не как со своими. Хотя теперь можно и как со своими, по большому‑то счету, теперь разницы нет, как нет и самого полковника.

Флуггер типа «Кефаль» с дважды счастливым бортовым номером 77 находился там, где ему и положено – в одном из четырех ангарных боксов. Только топлива в баках было на полтора пальца.
Рене отстегнул мечевую и кинжальную перевязи, чтобы не мешали возиться, и задумался: сколько лет он не заправлял флуггер? Тысячу лет? Две?
По правде говоря, лет пять. В последние годы Рене, когда куда‑то летал, хоть бы даже на станцию «Федино», предпочитал пользоваться услугами русских пилотов на правах пассажира. А ведь когда‑то, еще на Земле, до того, как на него нашла навязчивая, необоримая охота к средневековой простоте и он поселился на планете Сурож, входящей в конгломерацию Большого Мурома, у него была не только летающая дача, но и свой болид. И денег у него тогда тоже было изрядно, благо дядя, член правления русско‑турецкого концерна «ВизанТех», оставил ему порядочные суммы перед тем, как испустить дух на своей беломраморной даче под Псковом. Впрочем, суммы эти никуда не делись: привольное житье в лесах, населенных разноплеменными любителями живой архаики – русского извода, галльского, карфагенского, какого захочешь, – обходилось в гроши. Пища – простая, без выкрутасов. Одежда – тоже, прямо скажем, не дизайнерская. Самые большие траты – на лошадей и доспехи. Ну, оружие, само собой. Но даже его эксклюзивный булат имел цену колеса б/у, снятого с болида после аварии. А проценты меж тем прирастали… Сколько у него теперь, интересно? На скромный трехэтажный дом в ближнем Подмосковье хватит?
Просто он как‑то… перестал о деньгах думать.
Теперь придется начинать. Малышне необходимо самое лучшее образование и летний отдых, Ольге тоже много чего нужно. В первую очередь, конечно, прекратить шастать по заселенным психами вроде него, Рене, чащобам. Если ей так неймется лечить, пусть лечит в Москве. Тиф там, конечно, вряд ли сыщется, но ведь наверняка кому‑то нужно… ну, вакцины какие‑нибудь вводить, бородавки удалять, или чем там врачи занимаются? Откроет частную клинику, если не жаль денег на лицензию. Увы, ему тоже придется прекратить шастать. Прощайте, осажденные города в деревянных кружевах приставных лестниц, до свиданья, моховые леса, усыпанные крутобокими ладьями реки, хмельные трактиры и прочий медиевальный эскапизм. Ваш рыцарь Рене больше не монсеньор и даже не сударь. Он теперь товарищ. Согласно выданному паспорту с двуглавым потомком василиска на красной корке. И зарабатывать теперь он будет не огнем и мечом, а манипуляциями с ценными бумагами, на что, собственно, и учился.
Рене горестно вздохнул. В памяти всплыла поговорка: «Кто не кормил жену и ребенка, тот не носил кольцо в носу». Не в смысле украшения, а в смысле не носил кольца как бык, чьей жизнью безраздельно заправляют те, кто за это кольцо дергает. Приблизительный перевод. Но с какого языка – Рене не помнил, в их войске запросто говорили на восьми…
Пока он возился с роботом‑заправщиком, девочка и мальчик молча смотрели на него, сидя на баллоне с кислородом. Мордашки у обоих были перепуганные, ведь чувствовали – смерть еще бродит рядом.
– Мы боимся, – резюмировала Саша.
– Что ты сказала, милая? – рассеяно переспросил Рене и, оставив в покое топливный датчик, присел рядом с детьми на корточки.
– Я сказала – в космосе страшно. Мы лучше поедем с тобой. Мы тебя так любим! – с этими словами девочка соскочила с баллона, подалась вперед, обняла Рене за шею и прижалась губами к его покрытой темно‑русой бородой скуле. Рядом с сестрой прильнул, похныкивая, Данька.
Когда‑то Рене решительно пресекал такого рода спонтанные выражения чувств. Пресек и теперь. Но все же – с некоторым запозданием. Ведь никто не видит. Точнее – никто из тех, кто не должен это видеть, уже никогда этого не увидит. Все погибли.
– Что значит «страшно»? – спросил Рене, медленно отстраняясь. – В космосе никого нет. Там некого бояться.
– А хидако?
– Что?
– Хидако.
– В первый раз слышу! – признался Рене.
– Ты разве не смотрел?
– Что – не смотрел?
– Японский мультик. Про хидако, – пояснила девочка. – Ужасно страшный.
– Я же тебе сто раз говорил, милая. У меня там, внизу, – Рене указал пальцем в пол, разумея, конечно, вековечные леса Сурожа, где он жил последние одиннадцать лет, – нет ни визора, ни планшета, ничего такого.
– А книги?
– Книги есть, – соврал Рене.
– Значит ты должен был читать про хидако! Это такие призраки… Которые мате… мати… материзуются… В звездолетах… И на станциях… Они ужасно всех ненавидят… Особенно детей… Убивают их… Убили одну девочку, которая ездила на инвалидной коляске. Задушили ее специально…
Рене разобрала ярость. «Ну и мультики у них тут! Богомерзкие, да еще и басурманские. Куда смотрел этот златопогонный кретин? Впрочем, ясно куда. В еженедельник „Военное обозрение“. А Ольга? Тоже хороша. Могла бы иногда проверять, во что пялится детвора. Скинула детей на кибер‑няню, а сама – в лес, к своим прокаженным!»
Однако Рене быстро совладал с собой. Он приобнял детей за плечи и сказал:
– Но это же японские мультики!
– Ну и что?
– А вы – русские дети. Вы не должны бояться японских призраков. Пусть их боятся японские дети. Из Директории Ниппон!
– А чего мы должны… ну… бояться, а, дядя Рене? – спросил мальчик.
– Ничего. Русские дети ничего не должны бояться.
– Почему?
– Потому… Потому что они… – Рене замешкался, придумывая убийственный аргумент, ну или хотя бы какой‑нибудь аргумент. Главное – не молчать. Успокоить детей. Посадить их в кабину в хорошем настроении. Чтобы они выдержали восемь часов полета до Светлой. И он брякнул первое, что пришло ему в голову:
– …потому что русские дети – это дети Онегина и Татьяны.
– Кого‑кого?
– Онегина и Татьяны.
– Кто это – Онегин и Татьяна, а, Рене? – спросила Саша.
– Они с нашей станции? – спросил Даниил.
– Они не с нашей станции. И даже не с планеты. Давным‑давно была такая сказка. Вы ее будете проходить в школе. Сказка такая… Ну, как «Золушка» или там… как «Кот в сапогах».
– Я смотрела мультик «Кот в сапогах». Они там в конце женятся. И у принцессы страшно красивое платье! У нее вот тут и вот тут, – восторженно сияя, Саша обвела пальцами вокруг ворота и запястий, – все вышито жемчужинами!
– В общем, «Онегин и Татьяна» это сказка, которую придумал писатель Пушкин. Много лет у этой сказки был очень грустный конец.
– Они что – не поженились? – предположила не по летам сообразительная Саша.
– Нет. В сказке они не поженились.
– А на самом деле – поженились или нет?
– На самом деле они да, поженились. Только это стало ясно через двести лет. Ученые, ну, такие въедливые ученые, как твоя мама, провели исследования, изучили всякие документы… И выяснилось, что на самом деле у настоящих Онегина и Татьяны, про которых Пушкин написал сказку, были дети. Много детей. Целых пять!
– Получается… они все‑таки поженились?
– Да. Но только после. Сначала у них были дети. Двое. А потом уже они поженились и родили еще троих детей, – объяснил Рене и, видя недоумение девочки, добавил:
– Так тоже бывает в жизни, что сначала – дети, а потом «поженились», милая.
– И эти дети ничего не боялись?
– Нет.
– А почему они раньше боялись? Чего боялись, а, Рене? Хидако?
– Видишь ли, моя принцесса… Все мальчики и девочки в школе проходили сказку Пушкина «Онегин и Татьяна». И все мальчики чувствовали, что они похожи на Онегина. А все девочки знали, что они похожи на Татьяну.
– А Татьяна была красивая?
– Очень. Как твоя мама. Не перебивай! Так вот. Из‑за того, что у сказки был плохой конец, мальчики и девочки, когда вырастали, чувствовали себя очень… слабыми. Такими беспомощными…
– Как мои хомячки? Помнишь, которые умерли?
– Я же тебе сказал – не перебивай! Вот… И оттого, что у Онегина и Татьяны ничего не получилось, много‑много лет все русские люди, все мужчины и женщины… очень страдали. Потом у этих мужчин и женщин появлялись дети. Они тоже шли в школу. И там изучали сказку «Онегин и Татьяна». И тоже расстраивались. Некоторые даже плакали на уроках – от жалости и страха. А те, которые не плакали, потом плакали дома, тайком. И так много поколений детей вырастали несчастными. Они не верили в свои силы. Ни в чем не были уверены. И в глубине души всего боялись, начиная, конечно, с самих себя. Они думали так: если Онегин не смог все‑таки жениться на Татьяне, которую он любил больше всего на свете, не смог забрать ее у дурака‑мужа, что же он вообще мог? Если Татьяна так и не сумела ничего придумать, чтобы быть с Онегиным, зачем вообще она жила? И что же можем мы, их правнуки и правнучки? Так и шло все это. Пока не открылась настоящая правда. Про то, что история на самом деле кончилась хорошо. Просто Пушкин успел записать только половину, потому что его убили.
– А что потом было? – Девочка слушала очень внимательно и сквозь огромные глаза ее, показалось Рене, на него глядела уже не Ольга, как обычно, а сама Великая Богиня, которой на Суроже горазды были поклоняться все без разбора.
Рене собрался с мыслями и продолжил.
– Тогда придумали еще одну сказку. Вторую. Где рассказывалось, что же произошло на самом деле после того, как окончилась первая сказка, которую написал Пушкин. Она называлась «Семья Онегиных». Сказать по правде, вторая сказка была не такой красивой и остроумной, как первая. Первая была в стихах, а вторая – из обычных слов. Но зато она была захватывающей, интересной, там было много приключений, разных героев, даже говорящий белый медведь. Эта вторая сказка все объясняла. Люди начали ее читать, запоминать наизусть, придумывать разные продолжения… В общем, скоро русские мальчики и девочки, а потом взрослые дяди и тети, мужчины и женщины стали совсем другими.
– Какими?
– Смелыми. Как Онегин и Татьяна. Которые все‑таки взяли верх.
– Они всех убили? – предположил Даня, азартно ковыряясь в носу.
– Обхитрили?
– И обхитрили тоже. Но не только. Это долго объяснять, моя принцесса… Как‑нибудь потом…
– А почему они сразу не могли пожениться?
– Потому что у Татьяны уже был другой муж.
– Да?
– Да.
– Он был плохой?
– Нормальный. Просто Татьяна его не любила. Она любила Онегина.
– А кем он работал? Муж?
– Он работал генералом.
– Как наш папа?! – ликующе воскликнул Данька.
– Да. Только ваш папа работал полковником, – процедил Рене.
– А куда потом делся муж?
– Его убили. На войне.
– На войне?
– Да.
– А что такое война, дядя Рене?
– Война – это… Это… ну как сейчас.
– Рене, а ты читал эту вторую сказку в школе? Там где приключения и белый медведь?
– Нет.
– Как же тогда ты стал таким смелым?
– Ну… Мне ее пересказывала Ольга. Твоя мама.
– Дядя Рене, а ты сильно любишь нашу маму? – спросил Данька, задушевно накручивая орехово‑русый локон Рене на указательный палец.
Этого вопроса Рене совсем не ожидал. И его улыбка вышла вовсе не такой невозмутимой, как он рассчитывал.
Интересно, откуда в голове у мальчугана такие мысли? Они с Ольгой всегда были такими осторожными… Преувеличенно отстраненными. Нарочито угрюмыми. При детях они никогда, ну то есть совсем никогда не целовались, даже тайком. Нежничали? Нет. Разве что за руку здоровались. Кислая водица строжайших табу, куда там муромским, пропитала весь их одиннадцатилетний… роман… полубрак… да и есть ли такому название? Она сочилась и капала, отравляя вкус поцелуев и сворачиваясь, как кровь, словом «никогда». Никогда не говорить по видеосвязи дольше трех минут. Никогда не встречаться в присутствии мужа, полковника Рабковского. Никогда не появляться вчетвером – Рене, Ольга и дети – в публичных местах. Никогда не фотографироваться вчетвером. Чтобы сходство не бросалось в глаза. Чтобы вздернутый, чисто очерченный нос Рене, подарок нормандской родни по линии матери, миниатюрно повторенный дважды в девчоночьем и мальчишечьем варианте, не привлекал любопытных глаз. Никогда не сбривать бороду, чтобы не обнажать характерный чухонский подбородок, который тоже поспешила скопировать природа, взяв за образец родню Рене по отцовской линии. Словом, никогда, никогда, никогда. Недурственный девиз для герба Рене Сурожского. Пустить бы его золотой вышивкой по лазурному бархату!
– Ну дядя Рене… Ну пожалуйста… – канючил мальчик. – Мне надо знать… Ты ее сильно любишь?
– Сильно, – вздохнул Рене, вспомнив отчетливо ту изнуряющую тоску, которая каждый раз гнала его, во всем остальном вольного рыцаря, к этой молчаливой, с вызовом в печальном взгляде, русской докторше. Он вдруг подумал о том, что без этого «сильно» терпеть все то, что составляло Ольгину жизнь – ее мужа, ее принципы, ее работу – шутка ли, эпидемиолог, все время возится с какими‑то непонятными язвами, гнусными нарывами, опухшими трупами – было бы невозможно. Как и сносить то, что его дети зовут папой этого маломерочного немолодого кретина Рабковского с безобразным шрамом, прорезающим складку левого века. Не было никаких причин кроме этой.
– А она тебя любит?
– Да.
– А вы поженитесь? Потом, когда ты ее найдешь? – спросила Саша почти беззвучно, вдув эти слова в самое его ухо.
– Не знаю.
Рене вспомнилось, как некогда в Москве он уже делал Ольге предложение. Он случайно ее встретил, считай, едва узнал, на вечере по случаю Дня Военно‑Космических Сил.
Сашеньке уже исполнился год и один месяц. Ольга все твердила, какой хороший у нее муж, какая счастливая семья, но первый же взгляд на фотографию малышки… утвердил Рене в подозрениях, которые простые арифметические подсчеты лишь укрепили и, так сказать, намертво забетонировали. Ко дням их с Ольгой бурного псковского романа прибавляем девять месяцев, а потом еще двенадцать месяцев и один месяц и получается… получается именно День Военно‑Космических Сил. Четвертое октября. От предложения развестись со своим лысеющим майором (отличившимся в каком‑то секретном конфликте и за то обласканным командованием) и сочетаться браком с ним, Рене Владиславовичем Ладожиным, ведь ему клялась она некогда в вечной любви, Ольга отказалась. Лишь лепетала в ответ вялую ерунду вроде «Паша этого не переживет!» и «Маленькой нужен нормальный отец, а не призрак в доспехах!» Тогда Рене был в бешенстве… Подумать только, он такой сувенирный, такой успешный, сделал предложение малолетней истеричке (Ольга была на девять лет младше его, вдвое меньше весом, казалась нерешительной и слезливой – обманчивое, как показала жизнь, впечатление). Сделал, поддавшись порыву не то нежности, не то нежной жалости, не то чадолюбия, и что же это, монсеньеры? Сокровенный всплеск его души встречают чуть ли не ядовитым смехом! Он исчез на долгие пять лет. А когда судьба опять столкнула их с Ольгой… в общем, после этого столкновения на свет появился Данька. Он вновь сделал Ольге предложение. Куда там! Так и жили – каждый по‑своему притворяясь, ища друг с другом тайных встреч на лесистой громадине Сурожа.

В ангаре стало ощутимо светлее – вместо аварийного освещения загорелось штатное. Звучно, рупорно заговорили динамики.
"Целостность обшивки на рабочей палубе восстановлена по аварийному варианту "Б"."
До этой палубы, где располагались обсерватории и прочие капища науки было метров сто сорок, не меньше, и тот факт, что она была разгерметизирована, Рене мало заботил. Но вот яркий, полноценный свет его обрадовал – это ремонтные боты, разделавшись с пробоинами, снизили потребление энергии и напряжение пришло в норму.
Почти сразу вслед за тем последовало сообщение от «Кефали»: «Борт семьдесят семь готов к размещению пассажиров. Добро пожаловать! Пилоту просьба указать взлетный режим.»
Флуггер ожил. Дверь пассажирского салона отползла, едва заметно подрагивая, в сторону. Вывалилась, на ходу распрямляясь, складная лестница.
Рене подхватил детей на руки и поволок в кабину.
– Дядя Рене, я хочу есть! – пискнул Данька.
– Потерпи.
– Хочу‑у‑у‑у!!!
– Потерпи!
– Мама… Мамочка!
– Только не реви, ради бога!
– Пить!
Черт, как он мог забыть о еде? Права была Ольга. Воспитатель из него никакой. Да, он сам может сутками терпеть и голод, и холод, и жажду. Но ведь это дети. Десять часов без еды и воды для них многовато… Идиот. Инфантил. Клоун!
Усадив детей в красные блестящие кресла, Рене бегом спустился и опрометью бросился к ближайшему автомату.
Слава богу, холодильник с газировкой был сравнительно недалеко, перед входом на склад. Бутылочки с ситро стояли гвардией за прозрачной стеклянной дверью и терпеливо ожидали, когда жаждущий скормит их электронному тюремщику пару мелких монет. Требуемых автоматом терро в кожаной мошне Рене не обнаружилось – там теснились золотые франки герцога Анжуйского‑и‑Воронежского и три серебряных рубля – большущих таких, измазанных конским навозом, с портретом князя Олега Игоревича (когда тот еще был жив, Рене не раз пивал с ним хмельное Старосельское пиво). В щель автомата все это, конечно, не пролазило.
Хрясь!
Ручища Рене, покрытая, как и все его могучее тело темными длинными волосками (за что одна девица из Североамериканской Директории в горячке близости звала Рене Кинг‑Конгом – правда, он понятия не имел, кто это), рванула вперед. Многокилограммовый кулак, облеченный кожаной полуперчаткой со стальными наклепками, врезался в витрину.
Полилось на пол, поблескивая, неострое, льдистое стекло.
Две похищенных бутылки ситро перекочевали за пояс Рене. Тюбик с черничным йогуртом и надорванный пакет с картофельными чипсами, которые лежали на нижней решетке холодильника (как видно, кладовщик, присматривавший по совместительству и за холодильником, хранил там собственные продуктовые запасы), Рене тоже прихватил.
– Вот. Это ваш обед. И ужин. Саша, проследи, чтобы Данька поел.
– Рене, а что мы скажем, когда приедем туда… ну в это место? – поинтересовалась девочка, по‑взрослому озабоченно сводя над переносицей брови.
– Скажи, что скоро за тобой приедет мама. И все им объяснит. Вообще‑то я им начитал на видеофон все, что нужно. Не беспокойся, стыковка пройдет автоматически.
«Просьба ускорить посадку. Поддержание взлетных систем в готовности истощает энергоресурсы! Диспетчеру: занять место за пультом и начать вывод машины в режим автопилотирования!»
– Все. Поехали. Саша, ты помнишь, что я тебе говорил?
– Да.
– Повтори.
– Ничего не трогать. Рассказывать Даньке сказки. Дать ему картошку. Потом спать, – послушно отрапортовала девочка.
– Правильно, – удовлетворенно кивнул Рене.
– Дядя Рене, а ты мне дашь подержать свой меч? – сонно спросил мальчик.
– Даже не проси!
– Ты обещал!
– Ладно. Если не будешь обзывать Александру какашкой.
– Буду!
– Тогда – пеняй на себя!
– Не буду!
– Тогда дам.
– А собаку?
– Куплю, – пообещал Рене. – Потом. Завтра.
– До свидания, дядя Рене! – блаженно сощурившись, Данька поцеловал наклонившегося Рене в лоб, покрытый холодными бусинами пота.
– Держись, моя прекрасная принцесса! – нежно сказал Рене и погладил девочку по волосам.
– До свидания… папа , – прошептала Саша, загадочно улыбаясь витязю исподлобья.
Рене посмотрел на девочку в немом изумлении.
«Гм…»
Бросив последний взгляд на панель автопилота, он затворил дверь салона. И, грузно брякнув коваными сапогами по лесенке, поплелся в диспетчерскую.
Сердце Рене отстукивало бешеный ритм, лицо пылало. Он чувствовал себя школьником, не выучившим урок. Нет, не так. Школьником, отродясь не учившим уроков и теперь вызванным на самый важный экзамен в своей жизни. Ведь он не умел дистанционно выводить флуггер в режим автопилотирования. И не было времени учиться. Одно неверное движение и…
«Прочесть бы теперь самому эту сказку про Онегина и Татьяну… Ту, вторую, с хорошим концом. Во укрепление духа.»

Новелла третья

Февраль 2622 г . 
Планета Грозный, система Секунды 

Ночь была густо‑черной и сырой, как погреб с мокрицами. Даже дышать было нелегко, казалось вот‑вот придется прикладывать мышечные усилия, чтобы протолкнуть воздух в легкие.
Шумное сопение рядовых Нуха и Саккара, а также музыкальное похрапывание сержанта Руза были единственными звуками, которые нарушали великую предрассветную тишину.
Додар, рядовой разведывательного батальона 2‑й танковой дивизии, красы и гордости армии Великой Конкордии, встал с застеленного одеялом ящика, бережно отложил растрепанную книгу в богатом бордовом переплете, примостил сверху сундучок переводчика (голубой дисплей устройства не спешил гаснуть, а вдруг сейчас снова спросят!) и с удовольствием потянулся – хруст суставов, утробное сладкое «ох!».
Бесшумно ступая, Додар пробрался мимо спящих к термосу и нацедил себе чаю. Стиснул двумя пальцами узкое горлышко стеклянного стакана со сладким коричневым пойлом и направился к деревянной лестнице. Вела она на самый верхний, третий этаж наблюдательного поста №9, чем‑то напоминающий капитанский мостик пиратской шхуны.
Там, на третьем этаже, располагалась звукоулавливающая селективная система «Аташ», к ней протягивали свои усики многочисленные удаленные микрофоны. Днем оттуда был прекрасно виден безбрежный океан джунглей планеты Грозный.
Впрочем, безбрежный океан джунглей можно было наблюдать и ночью, в ноктовизор. Но особенной охоты смотреть на лес в темное время суток у рядового Додара не возникало. Ведь некрасиво! Вместо волнующегося изумрудного бархата – серое, с неряшливыми выступами сукно, которое напоминает каменистую поверхность ненаселенной планеты, лишенной благодатной атмосферы‑жизнеподательницы.
Странное дело, на Грозном в рядовом Додаре проснулось эстетическое чувство, его создателями нисколько не запланированное, почти нежелательное.
Принадлежи Додар к высшей касте заотаров, прилагательное «красивый» было бы для него таким же обиходным, как существительное «честь». Но он происходил из касты демов и был произведен путем клонирования на одной из биосинтетических фабрик близ Хосрова, столицы Великой Конкордии.
В самой Конкордии фабрики эти назывались достаточно выспренно – Прибежищами Душ. Вот бежала‑бежала беспризорная душа по обратной стороне мира, и прибежала на фабрику, чтобы воплотиться в отменном, никем еще не занятом теле. Совокупность же Прибежищ именовалась Лоном Родины.
Рядовой Додар был рожден синтетической маткой в Прибежище Душ имени учителя Яркаша. Поэтому‑то фамилия у него была Яркаш, как и у восьмисот тысяч мужчин, произведенных там же за двадцать два года безупречной работы комбината.
«Дети Яркаша» – ласково называли их воспитатели.
Добравшись до третьего этажа, Додар уселся в кресло оператора станции радиотехнической разведки (обычно там сидел Саккар) и поставил вспотевший стакан с чаем на крышку недовольно урчащего аппаратного блока. Додар скрестил руки на груди и закрыл глаза.
Перед мысленным взором рядового встала женщина из русской книги. Душу сковала сладкая судорога.
«Larin», – прошептал Додар. Даже ее имя возбуждало в нем вожделение.
У нее было суженное книзу лицо и шоколадные глаза с пушистыми ресницами. Стараниями парикмахера роскошные каштановые волосы образовывали над ее ушами два фонтана из завернутых петлями косичек. Шея ее была пригожей и белой, а прелесть девичьей груди подчеркивало необычного покроя газовое платье с низким квадратным вырезом и вздутыми, как будто ватой набитыми, рукавами.
На шее у женщины серебряными червячками извивалось бриллиантовое колье (впрочем, мудреного слова «колье» рядовой Додар, словарный запас которого составлял две тысячи единиц, не знал). С белыми камнями колье перемигивались синие камни подвески.
Но самым примечательным, на взгляд Додара, была талия красавицы. Тонкая, шириной с два его кулака. У основательных женщин из касты демов талии были не такими – сильными, покрытыми теплым панцирем мускулов. Конечно, у женщин‑заотаров талии были изящнее. Но чтобы настолько…
«Может это врожденное уродство? Тогда выходит, она инвалид, как старый Охар, который работал на стадионе сторожем? Бедная…»
Такой тонкой талии Додар никогда раньше не видел, в первую минуту он даже решил, что дива принадлежит к другой, не вполне человеческой расе.
Впрочем, дальнейшее знакомство с иллюстрациями убедило Додара в том, что люди на картинках хотя и диковинные, но все‑таки обычные. Мужчины, женщины и дети были наряжены очень странно, по моде не поймешь каких времен. На головах у мужчин блестели черные шляпы с высокими тульями и плавно загнутыми полями, на шеях кривлялись смешные банты, а волосы на щеках росли странными курчавыми скобками. Женские юбки походили на одноместные палатки, сшитые из оконных занавесок. На ногах же у мальчика, изображенного в середине книги, были надеты не то сапоги… не то башмаки… не то ботинки, сплетенные как будто из полосок, кожаных полосок, что ли?
Собственно, из‑за этих‑то картинок Додар книгу и прихватил.
Он пожалел ее, как жалеют потерявшегося котенка, ведь знал: с минуты на минуту Новогеоргиевская библиотека запылает вместе со всем своим небогатым фондом. Рев пожара приближался, а бороться с пламенем никто и не думал. Ведь они солдаты, а не пожарники.
Первого блока страниц в книге не оказалось, наверное, вырвал кто‑то, чтобы вытереть штык‑нож. А название на обтянутой выцветшей материей обложке было полустершимся, сканер переводчика его не брал. Кто автор – тоже оставалось неясным. Но интуиция подсказывала Додару, что между континентами цветных картинок лежат поэтические моря.
Лесенка заскрипела и прямо перед Додаром возникло лицо рядового Нуха. Его черные волосы были взъерошены, а глаза привычно гноились со сна.
– Чего не разбудил? – спросил Нух гнусавым голосом.
– Да так… А что?
– Нужно было разбудить. Полчаса уже наша смена.
– Тебе же лучше, поспал… – отхлебывая чай, заметил Додар.
– Порядок должен быть.
«Порядок!» – мысленно передразнил товарища Додар. Вообще‑то, если по порядку, двое должны наблюдать, а двое – отдыхать. И то, что Нух, Саккар и сержант Руз спят, а он в одиночку караулит – это уже не по порядку. Саккар должен дежурить с ним. Но сержант разрешил отступить от порядка. Ведь катать кости втроем веселей, чем вдвоем.
С недавних пор рядовой Додар в кости с товарищами не играл. Ведь у него была книга.

Разведбат 2‑й танковой дивизии очутился на Грозном полтора месяца назад, вместе с Освободительной Армией Великой Конкордии.
Поначалу освобождение планеты от трехголовой гидры русского гегемонизма, азиатского буддизма и европейского атеизма шло проворно.
Несгибаемые солдаты Родины, среди которых был и Додар, захватили город с неудобопроизносимым названием Новогеоргиевск (между собой они звали его «Нов»), очистили от врага космодром и совершили множество других героических деяний.
Но когда окончательно окрепла уверенность в том, что победа близка, и со дня на день их погрузят на корабль и повезут в саму Москву, где будут проходить торжества по случаю низвержения безбожных Объединенных Наций, выяснилось, что 4‑я танковая дивизия Объединенных Наций, состоящая сплошь из каких‑то «русских», в силу упрямства, свойственного всем друджвантам, не желает признавать превосходство конкордианской веры и социального устройства. И подло прячется в джунглях, время от времени совершая оттуда лихие вылазки крошечными летучими отрядами.
Когда потери от этих вылазок стали исчисляться сотнями, Народный Диван приказал войскам войти в лес и «решительно уничтожить последние очаги сопротивления на Грозном».
Войти оказалось не так сложно, но вот уничтожить противника, и даже просто продвинуться дальше известного предела – не получалось никак.
Разведбат, в котором служил Додар, сперва углубился в лес на несколько десятков километров, потом два дня подряд попадал в огневые мешки, потом завяз в минных полях и остановился.
Командование убедилось, что к решающему наступлению надо как следует готовиться. Из метрополии запросили специальную технику, ракетно‑артиллерийскую бригаду и «чудо‑оружие», о котором никто ничего не знал, кроме того, что оно творит чудеса – в полном соответствии со своим названием.
Для доставки всего этого требовалось время.
Танковые полки стали лагерями прямо в лесу, а выдвинутому вперед разведбату поручили боевое охранение.
В цепочке постов – подобно ожерельям они окаймляли клонские лагеря – был и пост №9, где служили рядовые Додар, Нух, Саккар и сержант Руз.
Прямо на деревьях были устроены наблюдательные пункты.
Дерево, на котором располагался пост №9 было, как и его соседи, гигантским. Сто пятьдесят метров высотой, оно имело многоярусную горизонтальную крону, матовый, цвета старой ржавчины гладкий ствол и кожистые пятипалые листья – когда шел дождь, они шумно аплодировали вертким молниям. Если потереть такой лист о рифленую подошву ботинка, почувствуешь запах ацетона.
Нижний этаж, где жили рядовые и сержант, располагался на первой развилке, на высоте около ста тридцати метров. Для сообщения с землей на посту №9 имелась тросовая подъемная система с одноместной люлькой. Так сказать, лифт.
Инженер Рамман, который его устанавливал, понравился Додару, несмотря на свою принадлежность к касте энтли, а ведь энтли, как известно каждому дему, только задаваться мастаки. Однажды после обеда инженер Рамман застал Додара наедине с книгой. Рамман внимательно перелистал ее, с интересом проглядел укрытые тончайшей папиросной бумагой картинки и нехотя возвратил. На лице инженера Додар заметил выражение одобрения.
«Хорошо иметь такого друга!» – с тоской подумал Додар. Наличные друзья – рядовые Нух и Саккар – его увлечения чтением не разделяли.
Сержант Руз, конечно, тоже.
«Вредная привычка. Отвлекает от важного!» – осуждающе говорил он.
Основной задачей поста №9 было наблюдать, не рыщут ли поблизости русские диверсанты. В случае их появления солдаты должны были поднять тревогу и дать наглецам отпор.
Диверсантов было не видать. Лишь только иногда в стеклянном серо‑синем небе со словно бы приклеенными белыми облаками, проносились штурмовики, наведенные пронырливыми рейдовыми группами спецназа «Скорпион» на вскрытые лагеря русских.
Джунгли бомбили баками с зажигательной росой. Старались сбрасывать их так, чтобы поджечь лес по периметру вокруг обнаруженного русского лагеря. А вдруг получится поймать русских в кольцо лесного пожара и выбить всех, до единого, россыпью смертоносной мелочи из тяжелых кассет?
Следом за штурмовиками тянулись пузаны‑торпедоносцы – с этими самыми кассетами.
К авиации Додар относился с нежностью. Ведь в ней когда‑то служил его закадычный друг Хавиз, пока не разбился во время учебного вылета. Додар всегда провожал флуггеры взглядом, исполненным чистой радости.
Там вдалеке сыпались на русских бомбы. Дрожала земля, чадным адским пламенем полыхали деревья. Но потом заряжал ливень (в это время года на Грозном дождило по два‑три раза в день) и воцарялся цельный, как гранит, шорох струй, который Додар был готов называть «тишиной».
Тогда он принимался читать.
До чтения Додар дошел не сразу, вначале довольствовался картинками. Он смотрел на них так часто и подолгу, что однажды обнаружил, что способен с закрытыми глазами пересчитать маленькие бриллианты на подвеске красавицы со страницы 237 и лепестки ромашки, что подносит она к губам, на странице 120. Так и с ума сойти недолго!
Главное же, Додару страстно хотелось знать, как Её зовут.
Он выпросил у сержанта Руза переводчик, который был положен тому как командиру поста. Несколько дней провозился с настройками – сказывался недостаток опыта. Но потом все‑таки приловчился понемногу читать.
Первым делом он облизал сканером подпись под портретом. «Tatiana Larina» – проступило на дисплее.
«Значит, Tatiana – это фамилия. А Larina – имя!»
Додар неописуемо обрадовался.
"Larina… Larina… " – повторял он, беззвучно шевеля полными смуглыми губами.
Поначалу он делал ударение на французский манер – на последнем слоге. Но вскоре обнаружил, что если похерить вторую гласную "а" и перенести ударение на "i", получится даже нежнее. Ведь Larin – это как Ясмин или Гарбин, почти нормальное женское имя. Додар удовлетворенно ухмыльнулся – еще одна загадка разгадана!
Боевые товарищи были начеку.
– Чего ты там лыбишься? – мрачно поинтересовался рядовой Саккар.
– Что, нельзя?
– Слышал, семнадцатый пост орхидеи сожрали?
– Вчера ж вроде был пятнадцатый?
– Может и пятнадцатый…
– Так пятнадцатый или семнадцатый?
– Хрен его разберет!
– Я думал, официально сообщили.
– Да нет, слухи только…
– «Слухи есть наивреднейший инструмент деморализация солдата, психическое оружие массового поражения!» – процитировал Додар из речи адмирала Шахрави перед Народным Диваном. Незадолго до отправки на фронт они учили ее наизусть. – Вот дождемся, когда командование реальную информацию пришлет, тогда и поговорим.
– Дождешься ты, как же… – ворчал в ответ Саккар.
С недавних пор Додар физически не мог поддерживать беседы о хищных орхидеях. Да, они опасны. И, без сомнений, следует держать ухо востро, не то удушливой ночью какой‑нибудь особо шустрый цветочек протянет к тебе свои чувствительные к инфракрасному излучению корни‑щупальца, задушит тебя и высосет, как паук муху. Да, такие случаи бывали. И якобы неоднократно. Все это очень, очень важно. Но даже о самом важном невозможно говорить три часа каждый день!
Последние слова Додар был готов проорать дурным надсадным голосом. Когда его товарищи принимались привычно дивиться проделкам людоедских растений, Додару казалось, что Larin из книжки смотрит на него укоризненно.
Итак, Саккар ушел обиженным. Ведь орхидеи – это только повод поболтать. Теперь они втроем – Саккар, Нух и сержант – будут шептаться, что Додар зазнался.
Только Додару было все равно. Он поразительно легко переносил свою растущую отчужденность от товарищей. Ведь теперь он был не одинок.

Помимо происков хищных орхидей, чьи оборчатые расхристанные туши они с упоением счищали со ствола и ветвей в качестве утренней гимнастики, в дежурных ходили еще две темы.
Первая: когда наконец пришлют обещанное чудо‑оружие, которое выкурит русских из джунглей?
И вторая: когда же все‑таки их отправят в Москву, где каждый боец сможет помочиться на небоскребы Красной Площади?
Шли недели, с Москвой ясности не прибавлялось. Но чудо‑оружие действительно прибыло. Им оказался… вольтурнианский всеяд. Тварь отвратительная, да вдобавок еще и «акселерированная», с улучшенной управляемостью и способностью соображать.
В вивариях на планете Вольтурн этих зверьков наплодили в числе, близком к апокалиптическому. Благо размножались всеяды четыре раза в год, а ели, в полном согласии со своим названием, даже помои и просроченные ядохимикаты.
Предполагалось, что шустрые и злобные вольтурнианские всеяды, способные плеваться кислотой, кусаться и отравлять воздух неописуемой вонью (правда, последнее лишь в период спаривания), быстро наводнят леса Грозного и сделают жизнь русских партизан невыносимой.
О том, насколько сильно отравлена жизнь русских, обитателям поста №9 судить было сложно. С собственной же ясность была полной – отстрел всеядов стал для них такой же рутиной, как и очистка радиуса безопасности от орхидей.
Поначалу сержант Руз не решался отдать приказ на истребление безголовых, отталкивающего вида тварей. Ведь все‑таки казенное добро. Но после того, как рядовому Саккару плевок всеяда прожег голень до самого сустава, сержант переменил мнение.
По «чудо‑оружию» стреляли одиночными из автоматов, и даже, случалось, из пулеметов, которыми были оборудованы стрелковые площадки первого этажа. Азартно, с озорными прибаутками наблюдали за тем, как пули разносят в клочья диспропорциональные многоногие тушки. Между соседними постами установилось даже нечто вроде состязания, кто сколько завалит.
– Исчадия Ангра‑Манью, – шипел Додар, выцеливая тварей в малахитовой шапке соседнего дерева.
– Патроны береги, – ворчал сержант.
– Дети грязи, вот я вас сейчас…
Несколько последних дней тема детей интересовала Додара весьма живо. Началось, как обычно, с книги.
На одной из картинок была изображена Larin, передающая письмо круглолицему мальчику лет семи. Додару вдруг подумалось, что мальчик этот – сын Larin, уж больно ласково касалась она рукой его белокурой головки. Из того факта, что у совсем молодой Larin есть сын следовало, что она принадлежит к касте пехлеванов, а может и заотаров, каковые, в отличие от демов и энтли, обладали безусловным репродуктивным правом с 15 лет. Между прочим это означало, что у Larin должен быть и муж! Выходит, хилый, с дегенеративным лицом и нелепо зачесанными на лоб волосами мужчина, который встречается на большей половине иллюстраций, и есть этот самый муж!
Поначалу Додар опечалился. Он хотел для своей Larin лучшей судьбы. Но потом решил, что раз Larin нравится хилый Evgeni, значит лучше ей быть с ним.
Не смотря на суровость воспитания, рядовой Додар был добрым человеком.

Фантазировать было гораздо интересней чем читать. Тем более, что переводчик плохо брал текст. То и дело умная машинка требовала подключить какую‑то загадочную «энциклопедию», но где ее достать, Додар понятия не имел, спрашивать же у сержанта стеснялся.
Когда очередная попытка продраться сквозь стихотворный бурелом оканчивалась фиаско, Додар откладывал книгу и размышлял. Что же это получается, если действие происходит в прошлом, может даже в прошлом веке, значит среди тех русских, которых штурмовики поливают зажигательной росой, могут быть и внуки Larin? «Значит, с ними мы и воюем?»
В этой связи мысль о плене перестала казаться Додару кощунством. Еще на родной планете Вэртрагна Додар вместе со своим закадычным товарищем Хавизом поклялся у чаши Священного Огня перекусить себе язык, если судьба распорядится так, что они окажутся безоружными перед лицом врага. Но теперь эта клятва уже не казалась Додару нерушимой. Ведь тогда он представлял себе врага иначе… Как? Ну, как ракообразного чоруга… Как отталкивающего вида робота… Да мало ли как? В конце концов, можно сначала сдаться, а уже потом перекусить себе язык. Додару мучительно хотелось удостовериться, правда ли, что у русских женщин такие тонкие талии. А ведь русские, должно быть, не так злонравны, как другие племена Объединенных Наций. В книге они все время вспоминают Творца Всего Сущего Ахура‑Мазду (так переводчик транслировал слово «Bog»). И потом, если их взрастили такие матери, как Larin, они просто не могут быть нравственно безнадежными, наверняка Народный Диван смог бы их перевоспитать! В общем, вариант с самоубийством Додар оставлял теперь на самый крайний случай.
Думал Додар и о том, как восприняла бы Larin его ухаживания.
Уже проваливаясь в сон, он видел себя и Larin в Центральном Хосровском парке, возле знаменитой статуи «Девушка с ловчим соколом». В унизанных кольцами руках Larin букет чайных роз, приторно‑желтых, огненно‑оранжевых, их колючие стебли спеленуты белой салфеткой с кружевной каймой… Додар не сомневался, Larin согласилась бы пойти с ним в парк. Вот они на Аллее Ткачей. Он останавливает тщедушного разносчика, чтобы купить Larin сладостей и имбирной воды. Дает продавцу щедрые чаевые, тот громко благословляет Додара и весь его род. Larin смеется, проходящие мимо мужчины смотрят на него, Додара, завистливо и ревниво…
Один негодяй, друг Хавиза, однажды рассказывал Додару о своих интрижках с женщинами Объединенных Наций. Он служил стюардом на пассажирском лайнере межзвездного класса, летал на Землю. Додар почти запомнил, как назывался город, где друг Хавиза бывал – не то Берлик, не то Берлиз… В этой Европейской Директории, рассказывал летун, женщины просто обожают парней из Конкордии – бронзовокожих, с упругими бицепсами и сильными ягодицами. «Еще бы!» – с гордостью подумал тогда Додар. Ведь матрицу для их «воплощения» делали не с кого‑нибудь, а с самого великого Гаура, чемпиона Конкордии по легкой атлетике!
Словом, Додар был уверен, что понравился бы Larin. А потом у них появились бы дети. Конечно, пока у него нет репродуктивного права, но к моменту знакомства с Larin он совершил бы какой‑нибудь подвиг, например, задушил вражеского генерала. За это Народный Диван наградил бы его правом отцовства, ведь Народный Диван – он щедрый и мудрый. Они с Larin жили бы долго и счастливо в двухкомнатной квартире на бульваре имени Правды.
Волшебным образом Larin существовала для Додара сразу во всех временах – и в экзотическом русском прошлом, и в лесном настоящем, и в светлом будущем.
"Seriya «Shkolnaya Biblioteka» – отпечатано на предпоследней странице.
Прочтя эти строки, Додар очень обрадовался. Ведь он знал – «школами» называются заведения, где учатся заотары. Стало быть, познавая книгу, он приобщается к истинам, что познают на недосягаемых кастовых высотах русские мужчины с худыми одухотворенными лицами и их верные кареглазые женщины. Додар обратил лицо к небу и молитвенно сложил ладони.
– Связи опять нет… – проворчал за спиной Додара сержант.
– И что? – неохотно отозвался Додар.
– Всю ночь на востоке бомбили… Слышал?
– Да нет, спал.
– Предчувствие у меня…
– Насчет дождя?
– Да при чем тут! Русские совсем близко!
– А… Появятся – тогда и поглядим! – многозначительно похлопывая по прикладу своего автомата «Баал», отвечал Додар. Он собрал в этих словах всю свою тяжелую мужскую харизму. Он старательно нахмурился и сжал кулаки. Из военно‑патриотических фильмов Додар знал – именно так должен реагировать боец на сообщение о приближении врага.
На самом же деле дурные предчувствия сержанта Руза Додара скорее обрадовали.
Он так много узнал о русских из книги, что их появления уже в каком‑то смысле желал.
И не важно, что с ними придется вступить в бой.
Главное, они наконец‑то встретятся, пусть и в качестве сотрапезников на роковом пиру смерти.

Гроза, долгих два часа ворочавшая исполинскими медными тазами за ширмами серых туч, закончилась как всегда внезапно. Джунгли погрузилась в привычное предрассветное оцепенение.
Едва не оглохшие от небесного концерта сержант Руз, Саккар и Нух уже минут двадцать как встали. Саккар брился, по‑гусиному вытягивая шею в сторону зеркальца, Нух заливал крутым кипятком сухой брикет крученой лапши, сержант насвистывал гимн 2‑й танковой, сидя в туалете, который, к слову сказать, был устроен у них по морскому образцу – от второго этажа отходил вбок узкий, как гробик, дощатый пенал, накрытый брезентом, внутри которого была устроена сижа с непритязательным квадратным отверстием.
Додар позевывал в кресле Саккара. Его смена кончилась, можно идти спать.
Настроение было превосходным. За ночь он узнал много нового о сестре Larin. Она тоже была красавицей, хотя и не во вкусе Додара. Он бережно укладывал книгу в пластиковый пакет, когда внизу захрипел громкоговоритель.
Додар вздрогнул всем телом. Очень уж неожиданно. Осторожно глянул вниз. Там, в сумеречных лесных низинах, среди клубов холодного тумана отчетливо контурировалась… броня вражеского танка.
И когда только они успели подобраться? А впрочем, в небе громыхало так, что не удивительно.
Стараясь не делать резких движений, чтобы не привлекать к себе внимания, Додар активировал переводчик – он все еще лежал у него на коленях – и настроил его на голосовой режим.
– Додар, ты слышал? – проорал из сортира сержант Руз.
– Слышал.
– Что они говорят, Додар?
– Они говорят, чтобы мы сдавались.
– Кто это – они?
– Да эти… Дети…
– Дети?
– Дети Evgeni и Larin… – отвечал Додар с рассеянной улыбкой.
– Не понял! Повтори!
– Русские.
– Русские?!
– Да.
– Чтобы мы сдавались?
– Да! У них танки… Говорят, численное превосходство…
– Никогда!
С первого этажа застрочил пулемет. Со второго полетела ручная граната. В ответ тяжело ухнуло дважды. Нужник и вместе с ним половина второго этажа рухнули вниз. От третьего откололся шестиугольник с тяжеленным кубом звукоулавливающей системы.
Когда дым рассеялся, Додар принялся искать свой облегченный «Баал», но нашел только разводной ключ. Оно и не удивительно – несколько минут назад он положил автомат на крышку сгинувшего «Аташа». Пистолет же рядовым был не положен.
Додару ничего не оставалось, как прижать книгу к груди и закрыть глаза. Запели в листве шустрые пули, застучали рикошеты. Запахло кровью и ацетоном.
А через минуту все стихло.
Вновь раздался тот же зычный голос.
Додар осторожно привстал с кресла оператора и посмотрел вниз.
На перилах ограждения второго этажа, лицом вниз, повис рядовой Нух, прошитый не менее, чем дюжиной пуль.
Сержанта Руза видно не было – он лежал на земле, на груде досок, в противоестественной позе человека, чей позвоночник сломан сразу в нескольких местах. Истошный крик рядового Саккара Додар слышал еще до того, как рухнул нужник. И по тому, как внезапно он оборвался…
– «Ne spitsya, nyanya, zdes’ tak dushno…» – во всю глотку прокричал Додар и сразу вслед за этим вспомнил еще: «Bogat, horosh soboyu Lensky vezde bil prinyat kak zhenih!»
Додар положил переводчик в нагрудный карман. Заткнул за пояс книгу. И, подняв руки в интернациональном жесте примирения с судьбой, ступил в пластиковую люльку лифта.

Осень 2005 

От автора

Однажды я придумал забавный постмодернистский сюжет. Как и требуют каноны постмодерна, этот сюжет был отчасти заемным, занимать же я, как человек дерзкий, решил ни много ни мало – у Франца Кафки. Представьте, некий молодой коммивояжер просыпается однажды утром и обнаруживает, что все его семейство – одаренная красавица‑сестра, пенсионерка‑мать и немолодой, но сильный духом отец – превратилось в жуков. Ситуация гениального кафкианского «Превращения» выворачивается шиворот‑навыворот. И совестливый невротик Грегор Замза, превозмогая отвращение, начинает налаживать общежитие со своими родными, и все же такими омерзительными жуками… Рассказ «про жуков» я так и не начал, вероятно, побоявшись выглядеть слишком уж жалким в сравнении с великим чехом. Зато я написал повесть с названием «Превращения». В ней нет зловредных насекомых, зато есть цветы и у этих цветов с людьми складываются весьма непростые отношения. 
Повесть была написана специально для этого сборника. Никогда раньше она, конечно, не публиковалась. 

Превращения

Новелла первая. Туда

– Один билет. Взрослый, – сказала Ириша, приблизив голову к оконцу кассы.
– Один? – переспросили из сумрака. – Точно? У нас дети после года оплачиваются.
– Точно, – Ириша сунула деньги в окошечко, похожее на норку мультяшного мышонка Джерри.
Понятно было, отчего невидимая, но почему‑то легко воображаемая кассирша, женщина не бальзаковского, не писал Бальзак о таких, но скорее веркисердючкиного возраста с тусклыми волосами, зализанными бороздчатым полумесяцем гребня, переспрашивала про количество билетов. А вдруг у ног Ириши стоит, рассеянно покачиваясь, сопливый карапузик с лопаткой и ведерком, годиков этак двух, которого она попросту не видит из своей узкой и высокой амбразуры? Надо, чтобы он оплачивался.
Ириша задумчиво поглядела на красный билет и смело шагнула в алебастровые ворота, над которыми полукружила насаженная на проволочный каркас надпись «Зоопарк».
Невдалеке от входа вымощенная тротуарной плиткой дорога разделялась на три, как в русских былинах. Имелся и межевой камень. «Хищники», «Птицы», «Обезьянник» – туда вела правая тропинка. «Жирафы», «Верблюды», «Аквариум» – средняя. «Дирекция зоопарка» – левая.
«Налево пойдешь – себя потеряешь…» – подумалось Ирише.
Она, конечно, пошла налево.
Дирекция занимала благообразно‑ветхий особняк, доставшийся ей от дореволюционных отцов‑основателей. Все они носили монокли, красивые немецкие фамилии и окладистые ухоженные бороды. К дверям здания вело высокое бетонное крыльцо. Многочисленная лепнина на его фронтоне казалась неряшливой, оплывшей. Да оно и понятно, ведь каждый год ее красили, не потрудившись смыть прежний слой.
Ириша села на лавку и скрестила руки на груди. Поглядела на часы. До начала обеденного перерыва оставалось шесть минут.
Ириша была уверена: Лиля ее видит. Кабинет у нее на втором этаже, рядом с кабинетом директора.
Лиля – секретарша. «Секретарша в зоопарке – звучит как издевательство. Мне никто не верит, когда я говорю!» – жаловалась как‑то Лиля.
По ступеням крыльца спустился замдиректора Полянский – за два года, что Лиля и Ириша прожили вместе, Ириша успела узнать весь Лилечкин трудовой коллектив. Несколько раз Ириша даже бывала на вылазках вместе с небогатой зообратией – сосиски вместо шашлыков, корейская морковь, дешевое массандровское пойло. Полянский был полноватым блондином, безосновательно довольным всем подряд – работой, зарплатой, семьей, тремя детьми. Манера общаться у него была своеобразной. Людей он воспринимал лишь как отсветы всепроницающего мерцания великого животного царства.
«Надо же и совесть иметь – опаздывать на сорок минут, коза ты моя камерунская!» – укорял Полянский заспанную Лилю, вваливающуюся в контору в десятом часу.
«Как же это ты, нерпа моя байкальская, письмо от „Гарант‑банка“ третий день до директора донести не можешь?» – журил Полянский нерасторопную Лилю.
– А ты что тут делаешь, русская моя выхухоль? – дружелюбно спросил Полянский, оказавшись возле Ириши.
– Как обычно, Лилю жду, – отвечала Ириша с хилой улыбкой выздоравливающей тифозницы.
– А‑а… Лили сегодня нет… Заболела.
– Понятно, – кивнула Ириша.
Понятно было, что Полянский врет. Но человек он был симпатичный и незлой, впрочем, как и большинство знакомых Ирише зоологов. Говорить ему резкости не хотелось.
– Я просто посижу… Устала.
– А то может в «Адриану» махнем? Там на проспекте пиццерия открылась, недорогая.
– Спасибо, не хочется что‑то.
Полянский ушел, по‑балетному широко расставляя носки. А Ириша осталась. Она достала пачку сигарет, каждая толщиной со шнурок, вынула одну, хрустнула поддельной зажигалкой «Зиппо».
Не заболела Лиля. Лиля сейчас заливает сублимированное картофельное пюре кипятком и нарезает плавленый сырок, похожий на кирпичик старинного белого мыла. Иногда поглядывает в окно из‑за полосатой занавески, не ушла ли Ириша.
Нет, в глубине души Ириша не верила, что Лиля вдруг раздумает, вернется.
Но знать, что Лиля ее по крайней мере видит, по крайней мере, они рядом, включены в одну игру (одна страдает, другая глумится) – это казалось ей… не то чтобы правильным, но единственно возможным. Казалось, от этого болит внутри чуточку меньше.
«Любовь – это единственный наркотик, которым можно злоупотреблять» – эту формулу Ириша вывела давным‑давно и счастливо ей следовала. Теперь она чувствовала: с формулой что‑то не так. И от этого святого наркотика, оказалось, бывает ломка.
Ириша покинула свой пост за минуту до окончания обеденного перерыва. Нет, Лиля не выйдет, это ясно. Как не вышла вчера, позавчера (хотя нет, позавчера Ириша не приходила – надо было сдавать отчет) и месяц назад.
Что ей, написать масляной краской на асфальте «Лилечка, я люблю тебя! Вернись!», как делают подростки? Или, может, письмо: «Я к вам пишу – чего же боле?» Или что?
«Ничего, блин, тут не поможет…» – понурившись, Ириша покинула свой скорбный пост и зашагала к пруду, удаляясь от особняка дирекции.
У белого лебедя шея была желтой, но все равно – красивой желтой. Эти лебеди будоражили Иришино воображение своим сходством с банальными деревенскими гусями. Вот взяли гуся, вытянули ему шею сантиметров на двадцать и получилось… ведь божественно!
«Кто бы меня так вытянул… в метафизическом смысле…»
Уссурийский тигр утробно урчал, мученически разлегшись на пахучем бетонном дне своего всюду зарешеченного котлована.
Дрогнул драгоценным, все еще продольным хвостом петушок‑павлин, вот он чуть присел, напряг крылья и… раскрылся – широко и многоглазо. Ириша просунула между прутьев павлиньей клетки крошащийся шмат печенья «Юбилейный букет».
Буйволица лежала на брюхе, в грязной луже, подогнув под живот ноги и свесив до самой земли черный жировой нарост на груди. Буйволица смотрела на Иришу с усталым презрением (впрочем, это выражение культивировали многие травоядные обитатели клеток, особенно ламы). Блестела на апрельском солнце мармеладина ее большого, реснитчатого носа.
Опершись на металлические перила – краска с них, кажется, облезла еще при Андропове – Ириша смотрела на буйволицу. Сквозь буйволицу. Думала о Лиле.
– Девушка… – позвали ее.
Ириша обернулась. Нахмурилась. Сейчас начнут «клеить». Внутри у нее все сжалось от нежелания что‑либо объяснять. Рука потянулась к воображаемой копии геббельсовского пистолета.
К ней приближался немолодой, похожий на заводского бригадира мужичок, с испитым лицом постаревшего деревенского красавца, одетый не только не по сезону, но кажется, что и не по эпохе – тусклая кроличья шапка‑ушанка, серое драповое пальто, буро‑красный с вызывающей зеленой ниткой мохеровый шарф. Тонкий, антично‑правильный нос мужчины был малиновым, как у пьяниц с пожелтелых карикатур из журнала «Крокодил».
– Не знаете, где тут братья наши меньшие? – как‑то не по обстоятельствам удало спросил мужичок. От него разило спиртным, он об этом знал, и сие обстоятельство сообщало его повадке классическую народную стыдливость.
– В смысле? – озадаченно спросила Ириша.
– Макаки… Бабуины эти… – мужчина сделал неопределенный скругляющий жест рукой и зачем‑то добавил:
– Двадцать пять лет уже тут не был. Как на севера уехал, так всё.
– Ну… – Ириша наморщила лоб, припоминая кратчайшую тропку к обезьяннику.
– А женка говорит, сфотографируй макаку. Обещай, говорит, что макаку сфотографируешь. Ну мне это дело запросто, – в подтверждение своих слов мужичок вынул из кармана мобильный телефон из племени дорогих, дорогущих и повертел им перед собой.
– Вон, смотрите, там бегемотник. За него зайдете – будет здание с зеленым куполом. Вам туда.
– Ой, спасибо тебе! Ой, спасибо! – преувеличенно обрадовался мужичок. – А то ж пообещал Варваре Андревне, надо делать…
Что‑то такое теплое, настоящее, как домашней выпечки хлеб, проступало сквозь слова северянина, словно рядом с ним невидимая Варвара Андреевна из неведомого северного Суходрищенска сейчас шла, мелко переступая полными ногами, обутыми в начищенные черные ботинки на невысоком каблуке. Словно они вместе гуляли по зоопарку, она – в платочке, повязанном под подбородком, он – в своем этом свалявшемся кролике, искали дорогу в обезьянник, где потеха и умора, Петренки не поверят.
«Ну вот… Даже у этого есть пара… А у меня – у меня нет», – всхлипнула Ириша и ее едва не разорвало изнутри от чувства жалости к себе.
– Как тебя зовут‑то? – спросил на прощанье мужик.
– Лена, – зачем‑то соврала Ириша.
Ну то есть понятно зачем соврала. Ей не нравилось ее имя – резкое, короткое, внутри которого благодаря какому‑то гнусному парадоксу размерности помещались и ИРА – айэрэй, Ирландская Республиканская Армия – и мусульманский страдалец Ирак, и детсадовское дразнительное «ира‑пира‑в‑жопе‑дыра». А вот «и радость», которая там могла бы помещаться, в смысле «и‑ра‑дость», была ободрана до этого самого «и‑ра», «ира». Нету радости. И ра. Шальная пуля всю радость оборвала. Шальная Лиля.
Мужичок ушел. Ириша осталась стоять напротив равнодушно жующей буйволицы. Та, казалось, все поняла и злорадствует.

Гарри был астролог. А заодно – Иришин одноклассник. С окончания школы прошло четырнадцать лет, и все эти годы они более‑менее дружили.
Благодаря Гарику Ириша неплохо знала куцый астрологический бомонд родного губернского города. На Иришин профанский взгляд, астрологов и астрологинь объединяло, помимо, конечно, септенера планет, лишь одно – у них были редкие имена.
Жену Гарри звали Малгожата.
Напарника Гарри по астрологической консультации – Сократ (он был сыном греков‑коммунистов, удравших в СССР при «черных полковниках»; те нарекли новорожденного в честь дедушки‑рыбака, оставшегося тужить в местечке Агиос Николаос). Учителя Гарри, местного патриарха, звали Маркс Иванович. Именно «Маркс», в честь того самого, что в соавторстве с приятелем Фредди писал о европейских похождениях призрака коммунизма. Из разговоров с Гарри Ириша знала: где‑то в эпсилон‑окрестности Гарика имеют место также Делия Ставровна, некто Фелициан и молодое астрологическое дарование Чарик (впрочем, в том, что последнее является именем, а не прозвищем, Ириша уверена не была).
Обычно Ириша заходила к Гарику просто так – попить чайку в обеденный перерыв, посплетничать, благо астрологическая консультация, где он работал, располагалась в самом центре, в пятнадцати минутах от богатой, цветметом торгующей конторы, где служила бухгалтером Ириша. Но случалось, заходила и с корыстной целью – поплакаться в жилетку. Гороскопа (Ириша уже знала, что «гороскоп» говорят только профаны, а люди культурные говорят «натальная карта» или «натал») Ириша никогда у Гарика не заказывала. Впрочем, Гарик все равно построил его, еще будучи слушателем Высшей Астрологической Школы. Отчасти на нем, Иришином гороскопе, он упражнялся в своем космическом человековедении (даже написал работу «Взаимоотношение Лилит с Черной луной на материале гороскопа женщины со склонностью к перверзиям»), и это, как он считал, давало ему основания утверждать, что он видит Иришу насквозь.
«Я знаю все твои трещинки, о‑у‑у!» – пел Гарик Ирише на Земфирин мотив. Ириша делала вид, что сердится.
– Ну‑с, барышня, как дела? – Гарри придвинул к Ирише плетеное кресло, в которое та с облегчением сгрузила свой упругий задок.
– Еще не родила, – пробурчала Ириша. – Кофе нальешь?
– Почему бы нет. У меня есть… – Гарик со значением посмотрел на часы, – пятнадцать минут. Если клиентка опоздает, то двадцать или больше. И все же, как дела?
– Ху*во.
– Сейчас Раиса тебе кофе набодяжит… Кстати, насчет этого слова, – в отличие от большинства Иришиных знакомых, Гарри почти не употреблял муттершпрахе. Вероятно, из каких‑то особых оккультных соображений. Однако шибко любил о ней порассуждать. – У меня есть один клиент постоянный. Писатель, детективщик. Вчера звонил, жаловался на ужасы цензуры.
– Что за ужасы?
– Вот, говорит, получил из московского издательства редактуру своего нового романа. Так там на триста страниц всего одна правка. Ровно одна. Но какая! Представь, у мужика бандиты убили всю семью – жену, детей и даже бабушку. Отомстили, значит. Друг этому мужику звонит и спрашивает: «Как дела?» А мужик отвечает – «Ху*во!» Ну как ты только что. А в издательстве это слово заменили на «фигово». Можешь себе представить? Мужик, у которого убили всю семью, отвечает: «фигово». Еще бы на «фиговенько» заменили!
Ириша, хоть была не в духе, все же сумела улыбнуться Гарику. Улыбка вышла кривой, вполрта. Меж тем, Гарику только того и надо было.
– А теперь я жду подробностей… – Гарик отвалился на спинку своего кресла, сложил пальцы замком и сделал бесстрастно‑возвышенное лицо практикующего астролога.
– Гарик, Лиля ушла…
– Это я знаю. Ты еще в декабре, кажется, говорила.
– Понимаешь, тогда я думала, что она не навсегда ушла. А теперь думаю – навсегда.
Гарик был в курсе насчет Ириши и Лили. Он относился к Иришиным пристрастиям толерантно, хотя временами, на правах старого друга, позволял себе потрепанные каламбуры вроде «лесбиянство хуже пьянства».
– Ну и?
– И мне очень больно… – Ириша положила на стол руки, уронила на них голову и зарыдала так сладостно, словно с самого утра готовилась к этим освобождающим мгновениям.
Гарик не стал ее утешать. (Ириша помнила, он говорил, что у него в кабинете часто плачут клиентки, и даже, случается, клиенты.) Только подтолкнул к ее локтю коробочку одноразовых салфеток и вновь уселся на свое место – кожаное «директорское» кресло с высоким подголовником, выбранное явно с фэн‑шуйным умыслом символически подавлять визитера. Сквозь собственные всхлипывания Ириша слышала: о стенки кофейной чашки Гарика с фарфоровым звоном колотит крохотная кофейная ложка.
– Как ты считаешь, я могу тебе помочь? – спросил Гарик, переждав первый ураганный натиск рыданий.
– Может быть, – прогундосила Ириша, опорожняя свой свекольный нос в шелковистую салфетку, она появилась из коробочки с той же упругой элегантностью, с какой алый платок покидает цилиндр фокусника.
– Чем?
– Ну я не знаю… Может, астрологией этой своей…
– Ты же в нее не веришь!
– Ну… как ты там говорил… Луна в соединении с Марсом… – припомнила Лиля.
– У тебя, родная, Венера в соединении с Марсом.
– Это они за извращения отвечают с точки зрения астрологии?
– С точки зрения астрологии… точнее, той астрологии, последователем которой являюсь я, поскольку их много, этих астрологий, извращений в любви нету в принципе… Есть сложные случаи и простые случаи. У тебя сложный случай. Склонность к… гхм… однополой любви не является проблемой до тех пор, пока человек сам не начинает воспринимать эту склонность как проблему. Или у тебя уже начался… этот этап?
– Н‑нет… Мне это не мешает.
– Значит, нет проблемы?
– Есть! Мне надо Лилю вернуть! – Ириша вновь уронила голову на сведенные вместе кулачки и беззвучно затряслась.
– Но вернуть Лилю я не могу… Я тебе что – колдун, подколдунок? Я приворотами не занимаюсь. Это вон в ДК Милиции сходи, там одна сейчас как раз выступает… Заезжая целительница… Эвелина… Эсмеральда… забыл.
– Ну хотя бы эту… составь… ну эту карту… которая карта отношений. Помнишь ты рассказывал? Твой гороскоп накладывается на гороскоп партнера…
– Синастрию мы не успеем. Сейчас клиентка явится. Ну то есть я могу составить, но попозже. Но только что это тебе даст? – чувствовалось, что‑либо составлять бесплатно Гарику лень.
– Даст что‑то… Может, поможет ее вернуть…
– Ира, – торжественно провозгласил Гарик. – Ирина… Астрология не в силах кого‑либо вернуть. Астрология может лишь рассказать, какой он – тот, кого ты собираешься вернуть. Вдруг ты и возвращать‑то передумаешь?
– Я про нее все знаю… Про эту дрянь… Но все равно!
– Ира, – голосом усталого гипнотизера продолжил Гарик, – посмотри на меня и прекрати истерику.
Ириша подняла на друга красные глаза и принялась как‑то очень по‑детски, пальцами растирать набрякшие веки.
– Если ты не можешь вернуть Лилю, найди ей замену. Это мое последнее слово. Мало, что ли, баб в городе? Сходи в этот свой… «Винни‑Милли». Познакомься с кем‑нибудь. Ты же сама говорила – при капитализме не существует дефицита услуг, существует только дефицит денег! Если мы посмотрим на любовь как на услугу…
– Что за чушь ты несешь…
– Ира! – Гарри поднялся со своего кресла и подошел к Ирише, начиная сложный маневр прощания‑выпроваживания.
Дверь в кабинет распахнулась, в щель просунулась лисья морда администратора консультации Раисы Георгиевны, порядочной несчастливой женщины со стандартным набором эзотерических заскоков и брошью в виде черно‑белых головастиков «инь‑ян».
– Гарри Всеволодович, голубчик… Там пришли. Ждут.
– Ну хоть бы совет дал какой, учитель Йогурт… – с укором проворчала Ириша, наворачивая на шею длинный кашемировый шарф.
– Совет? Легко. Я же все добивался от тебя, чего тебе надо…
– Мне надо совет.
– Купи себе орхидею.
– Чего‑о?
– Орхидею. Себе. Купи. Дорогую. И приходи через неделю.
– Шутишь?
– Ни секунды.
Гарик чмокнул Иришу в щечку. И улыбнулся той хитрой улыбкой, с которой двадцать лет назад подстрекал пионерку Иришеньку Вербник палить спичками тополиный пух на школьном дворе и стрелять из рогатки по прохожим с балкона своего шестого этажа.
Глухо захлопнулась дверь за Иришиной спиной.
– Сложный случай… У девушки личная трагедия… Такой взрыв эмоций… Прошу простить меня за задержку, – сказал Гарик уже новым, каким‑то углубившимся и как бы разбольшнившимся голосом, голосом‑альфонсом, пожилой клиентке. Та, медноголовая, в перстнях и с жизнерадостно‑рыжим шиньоном на затылке, жабой надувшись перед телевизором в приемной, глядела сериал про украинскую няню.

– Пей, пей, моя кисонька! Жарко… Как следует пей! – ласково приговаривала Ириша, опуская прозрачный горшок с орхидеей в таз с теплой водой. Таз стоял на дне белой акриловой ванны с блестящими оспинами форсунок джакузи. В этих форсунках, помнила Ириша, летом любят прятаться домовые пауки.
Она осторожно поставила горшок на дно таза. Вода медленно затопила бугорчатый торф в горшке. Ириша бдительно следила за тем, чтобы орхидейкины листья не опустились в воду, им это вредно, могут случиться желтые пятна, а в центре розетки и вовсе не должно оказаться ни капельки – а то ведь загнить может.
Ириша отмерила пятнадцать минут на наручных часиках. Опустилась на накрытый крышкой унитаз. И, крестом сложив руки на коленях, принялась с умилением разглядывать свою прелесть.
Она была уверена: когда «кисонька» пьет, она становится не такой, как обычно. Чуть более рассеянной, даже недовольной, что ли. Такая милая!
Прошло две минуты. Ириша обеспокоенно вскочила. Опустила палец в воду – не горяча ли?
Ей вспомнилось, как полтора месяца назад она покупала кисоньку‑кисулю в цветочном отделе мегамаркета «Фудлэнд», решившись‑таки последовать странному совету Гарика.
– А какой температуры должна быть вода? – спросила начинающий цветовод Ириша у продавщицы. Фирменный «фудлэндовский» желто‑красный комбинезон и бейсболка не очень‑то шли этой женщине с внешностью беспутной доярки.
Доярка отсчитывала сдачу. Ириша неуверенно прижимала к животу сверток с орхидеей – это же как с младенцами, не знаешь, как их держать, и чтобы крепко, и чтобы синяков не оставить…
– Вода? Вода должна быть такой… ну такой… – сунув в ладонь Ирише горсть скомканных сторублевок, продавщица перешла на доверительный полушепот. – Ну такой же, какой ты, деточка… подмываешься.
– Ясно, – кивнула Ириша. По сути, это был первый намек на истину, которую ей предстояло открыть совсем скоро.
Вода в тазике была в точности такой, как надо – температуры парного молока.
Ириша вздохнула с облегчением.
Пятнадцать минут прошло, на исходе была шестнадцатая. Но Ириша не торопилась – она видела, кисуля еще не напилась. Как и Лиля до нее, орхидейка кушала медленно, жеманничая над каждым глотком.
Используя свободную минуту, Ириша принялась читать надпись на этикетке с новым удобрением. «Азот, фосфор… Калий… Не многовато ли фосфора?»
– Через недельку мы с тобой вот что попробуем… Видишь? – Ириша постучала длинным алым ногтем по зеленой бутылке с удобрением. – То‑то… Диких денег, между прочим, стоит… Не нравится? Это ты зря. Надо сначала попробовать.
Ириша точно не помнила, когда именно она начала разговаривать с орхидеей. Но была уверена, что с самого начала эти беседы казались ей естественными и ничего комичного или тем более ненормального она в них не усматривала.
Это была такая приятная игра. Как бы игра. Ну то есть не игра вовсе. Ириша была уверена – ее слышат.
Поначалу, усаживаясь за работу (случалось ей сводить дебет с кредитом и дома), она ставила горшок с цветком слева от компьютера.
Потом придумала водружать его на кресло напротив рабочего стола – некогда в нем любила сиживать хроническая бездельница Лиля. Вот, бывало, воскресенье. У Ириши – очередной аврал. Завтра нести в налоговую выстраданный талмуд документации. Лиля, еще в ночнушке, несмотря на поздний час, придет, усядется в это кресло, подберет под себя ноги, уронит свою красивую голову на плечо, и смотрит, смотрит своим сонно‑задумчивым взглядом куда‑то за окно (там пыльные электрички, стуча, уносили дачников в их убогие поместья). Словно бы вместе с Иришей считает, сверяет, сердится…
Теперь Ирише помогала кисуля.
С Лилей кисулю роднили не только капризность. Задумчивость и некая инобытийность была свойственна красоте обоих. Ириша могла часами любоваться прелестным разворотом кисулиных лепестков, в котором неким волнующим образом сочетались целомудренная стыдливость и крайняя распущенность. Оба этих качества были свойственны и Лиле, которая уверенно жонглировала ими, в зависимости от того, что в данный момент сулило ей большую выгоду. Однако, в отличие от кисули, Лиля терпеть не могла, когда Ириша ею любуется.
– Прекрати пялиться… Когда ты так смотришь, ты похожа на какую‑то сумасшедшую извращенку… – шипела она гневливо.
Как видно, в глубоком колодце Иришиного чувства Лиле не звезды мерещились, но бездны.
Как и Лиля, кисуля ненавидела сквозняки. Требуя, чтобы Ириша закрыла фрамугу, Лиля жаловалась на все существующие болезни разом – и на какое‑то наследственное заболевание почек, и на слабый иммунитет, мол, грипп всюду, вирусы, а летом, помнила Ириша, Лиле не давали покоя лютые комары. При Лиле Ириша не открывала окон. В Иришиной квартире всегда было влажно и душно. Когда Лиля пропала, Ириша продолжала истово соблюдать Лилины запреты («ведь вернется!»). В день, когда она принесла свой фаленопсис «Джамбо де Превиль» (так звали кисулю «по документам») и установила его на подоконник, на градуснике было тридцать два. Однако кисуле понравились все тридцать два и Ириша почувствовала: так правильно.
В повадках кисули обнаружилось так много родного…
Например, она обожала музыку.
Кисуля требовала, чтобы Ириша закрывала на ночь шторы (Лиля – та не одобряла занятий любовью при свете).
Кисуля жгуче ненавидела общество куцей драцены и никогда не цветшего кактуса (других растений у Ириши не было). Лиля же презирала общество Иришиных родственников, коллег и друзей. Ирише пришлось убрать впавшие в немилость растения на кухонный подоконник и раздружиться с кое‑какими приятелями. Впрочем, и то, и другое она сделала без сожаления.
Когда же все требования бывали соблюдены, кисуля, как и некогда Лиля, как‑то по‑особенному полно умиротворялась. Не глядела букой, не язвила и не ныла. Но расправляла лепестки и начинала источать оргиастический нектар Абсолютно Счастливого Существа…
Кстати о друзьях и обществе. Гости бывали у Ириши нечасто, но мало кто из визитёров удерживался от того, чтобы тайком хихикнуть в кулачок, завидев разодетую кисулю на широкой кружевной салфетке… Некогда Ириша ловила сдавленные смешки и скабрезные взгляды, представляя Лилю приятелям «из нормальной жизни».
– А это Лиля, моя подруга. Ей негде жить, поэтому сейчас она живет у меня.
«Знаем мы таких подруг…» – снисходительно улыбались гости.
Но, как когда‑то и с Лилей, Ирише было нисколечко не стыдно.
Однажды Ириша наконец‑то решилась сформулировать свое открытие, свою истину: орхидеи – это как бы отчасти женщины. И обращаться с ними следует как с женщинами…
Вскоре, когда Ириша осознала, что даже не подозревает, чем подкармливать кисулю, она накупила себе иллюстрированных книг по домашнему разведению орхидей. Принялась читать. И что же? По некоторым смутным намекам – где интонация, а где вычурный двусмысленный оборот – она с удивлением, переходящим в восторг, обнаружила: авторы тех книг тоже ее истину знали! «Орхидея странно воздействует на цветоводов‑любителей… Сумасшедшие коллекционеры доводили себя до разорения, чтобы утолить свою страсть и завладеть редким растением, которое с трудом цвело даже в самых роскошных оранжереях викторианской эпохи…» – писали в «Большой энциклопедии комнатных растений» на странице триста семьдесят четвертой.
«Выходит, я всего лишь променяла одну женщину на другую. Оно, конечно, вышло бы смешнее, если бы я променяла Лилию на Розу, но и так, в общем, символично», – размышляла Ириша, покачиваясь в медленном гамаке на границе сна и полусна. Под окном искрила электрическая колбаса полуночной электрички. В полуметре от ее кривой, на рогалик похожей ортопедической подушки, потакал теплым кондиционерным ветрам и сполохам сине‑зеленой весенней ночи, степенно покачивая крыльями цветков‑бабочек, длинный, буро‑зеленый стебель фаленопсиса вида «Джамбо де Превиль».

Каждый раз проходя мимо безликого серого здания, где располагалась астрологическая консультация Гарика, Ириша ощущала себя как будто виноватой. Обещала зайти через неделю, а ведь таких недель пролетело уже восемь… Перед ее мысленным взором вставало бледное, с лошадиной челюстью лицо Гарика. Выражение его глаз было как обычно выжидательным. «Ну что там у вас, барышня?» – будто спрашивал он, отмахиваясь от сигаретного дыма.
Нет, обиды на Гарика Ириша не затаила. И не тяготили ее чудные астрологические разговоры. И даже тот, повышенной концентрации раствор сумасшедших, в котором приходилось добывать себе пищу акуле‑Гарику, ее, нежнокожую, не раздражал, скорее уж забавлял и наводил на полезные размышленья. В конце концов дотошные прохвосты из торговой фирмы, где она работала, были такими же психами, разве что галлюцинации видели чуточку другие, где у первых ректификация и ундецили, у вторых – счета‑фактуры и «черный аудит».
Причина охлаждения была другой: Ирише стыдно было признаться Гарику, даже ему, что его орхидейный совет, такой простой, первобытной симпатической магией отдающий, оказался тем самым решением, нет, не так – Решением той самой Задачи, что доводила Иришу до исступленья с самой зимы.
Как‑то это унижало человеческую природу, что ли…
Ведь Ириша привыкла думать, что душа – это кружевные потемки, что она – структура, этакая живая машина, в сотни раз более сложная, чем всякий компьютер или японский робот. И если в этой машине что‑то ломается, чинить ее, подкручивать ее разболтавшиеся винты своей божественной отверткой должен Господь Бог лично. А тут – купила цветок, принялась лелеять его и… всё наладилось, затянулись гноящиеся раны, рассеялась, как злое наважденье, боль.
Ей было стыдно перед Гариком, что ее боль оказалась такой, что ли, обиходной. Той болью, которую снять можно одной таблеткой анальгина. А ведь она думала – метастазы, умереть от нее…
Как‑то, рассуждая так – о Гарике и боли – Ириша прошла мимо афишной тумбы, цепью пристегнутой к кованой ограде клуба «Винни‑Милли». На тумбе – объявление: вечеринка for girls only. Юбилейная, с розыгрышем ценных призов и бесплатным мартини для обладателей клубных карт.
К слову, о том, что же за диво такое – это Винни‑Милли, в честь которого назван единственный в городе лесби‑клуб – Ириша ломала голову не один год, но так ничего толком и не выяснила. Ответа не знала даже мужеподобная любовница хозяйки с рыжим ежиком волос, девушка‑буч по имени Мася, твердой рукою правившая заведением.
По четным дням Ириша прозревала некое смутное сходство этого загадочного Винни‑Милли с Вимм Биль Даном, придурковатым ушастым зверем с картонных упаковок сока, и с душкой Винни Пухом из советского мультика. Возможно, у кого‑то из них был сын, возможно, это даже их совместный сын – Винни Пуха и Вимм Биль Дана – они его усыновили, как голландская гей‑семья… По нечетным же Ириша была уверена, что слово это ничего не значит и является примером коммерческой глоссолалии, та же история, что с названиями моделей импортных автомобилей. Что значит «Авензис»? А «Королла»? Что такое «Авео» или, допустим, «Импреза»? Да ничего. Обериу. Бабубы. Агу‑агу. Фрагменты речи городских эльфов, а может, имена божков продвижения и реализации? Кстати, у входа в «Винни‑Милли» стояли две изваянные из алебастра фигуры крылатых женщин с фригидными лицами – чем не эльфини‑богини?
Днем «Винни‑Милли» прикидывался обычным дорогим рестораном – там подавали бизнес‑ланчи и сложные блюда, надерганные из европейских кулинарных книг, там, в укромной полутьме, алчноглазые секретарши гладили носками туфель обрюзгшие икры своих боссов… Но каждую вторую и четвертую пятницы месяца в «Винни‑Милли» объявлялся, как в бане, «женский день». Точнее, вечер.
Чмокнув приунывшую кисулю («Ну я и так уже никуда не хожу, как монахиня стала!» – виновато пролепетала Ириша), она на цыпочках выскользнула из квартиры.

В «Винни‑Милли» было, как обычно, накурено.
Ириша давно заметила: женщины, попадающие в заведение «для лесбиянок», стараются казаться более брутальными, чем они есть на самом деле. Курят вдвое от обычного, ругаются матом, многие специально надевают темные очки и серьги в форме черепов, если пьют – так всенепременно залпом. Защитная реакция на отсутствующего агрессора…
Настоящих лесбиянок (сколь бы обязывающе ни звучало это словосочетание!) на «женских днях» бывало немного. Основную же часть посетителей составляли случайные гостьи, настоящие звали их «лохушки» – таких легко было распознать по цепкому взгляду, со стыдливой деловитостью шарящему по лицам, сцене, интерьеру. Нужно всё‑всё‑всё запомнить, чтобы потом рассказать подруге, а лучше любовнику, в каком гнездилище разврата я, ну чистая правнучка Мессалины, побывала. «Эти лесбочки они, знаешь, таки‑и‑е…»
После визита в «Винни‑Милли» в жизни лохушки, безупречной матери и жены, начинался обычно претенциозный спектакль под названием «В этом что‑то есть». Покупались мемуары Марлен Дитрих (а к ним в комплект обязательно брючный костюм), два старых номера журнала «Pinx», духи с феромонами, самые смелые – те приобретали даже фаллопротез на кожаных трусах! До близости с женщиной дело редко у кого доходило. Но и без того дамы чувствовали себя отменно приобщенными к терпкой сладости сапфического порока. А их мужчины, ценя всякий срам, и этот, конечно, тоже, наконец‑то начинали любить их с приемлемой интенсивностью.
Ириша быстро навострилась отличать случайных девушек от неслучайных.
Неслучайные, те, с которыми у нее «могло что‑то быть» (эту формулу Ириша ненавидела, но употребляла, ненавидя), выглядели обычно неброско. Никаких стразиков, шпилечек‑стилетов, кудряшечек, никакой лолитности, фатальности, модельности и особенно же топ‑модельности. Эти самые модели – ленивые и до крайности развращенные зверушки с набрякшими от рестилайна губами и отвердевшим силиконом грудей – могли еще по какой‑то своеобразной отзывчивой инерции плоти позволить себе отдаться женщине в стиле «пассив» («прикинь, такой обалденный экспириенс!»), но вот уже к любви – как к игре и поединку – были абсолютно неспособны, ибо по какой‑то странной иронии мироздания эталонные тела в эпоху Галкина‑Пугачевой комплектовались в основном рахитичными, недозрелыми душами.
– Иришка? Привет, моя сладенькая! – за столик к Ирише подсела Жизель (имя было паспортным, «ей бы к астрологам!» – думалось Ирише). Жизель была настоящей. Ей фатально не везло с партнершами, но джип «Лексус» и особняк, доставшиеся ей после развода от мужа‑бизнесмена, вроде бы компенсировали это досадное обстоятельство. – Я уже думала ты это… покинула наши нежные ряды! Давно тебя тут не видно.
– Работала… В командировки ездила.
– И что там? В командировках? – поинтересовалась Жизель, размешивая трубочкой бесплатный мартини. Она, конечно, имела в виду клубное движение, поскольку полагала клубы высшей формой организации человеческого социума.
– Да так как‑то…
Зависать с Жизелью Ирише не хотелось и она отвечала той с притворной вялостью. Быстро заскучав с «бухгалтершей», Жизель упорхнула на танцпол, тем более, что на сцене объявили викторину с розыгрышем туалетной воды Alexander McQueen Kingdom.
Ириша заказала себе безалкогольного «Варштайнера» – с некоторых пор алкоголь стал ей противен.
– Ты что, на пиво перешла? – поинтересовалась Люся.
Люся говорила, смешно причмокивая в конце каждой фразы. Она заняла место Жизели, наглядно подтверждая тезис, известный каждому завсегдатаю питейных заведений: не обязательно к кому‑либо подходить, достаточно сидеть на одном месте – и тусовка явится к тебе сама.
– Да чего‑то захотелось…
– Поправиться не боишься?
– Не боюсь. У меня сейчас…
– …Много секса? – торопливо предположила Люся. После слова «секс» она причмокнула особенно сочно.
– Ну… вроде того.
– Завидую тебе. Честное слово! А то к кому ни подойду, эта про батарейки для фаллоимитатора, та лирикой увлеклась, стихами…
– А что плохого в стихах? – спросила Ириша.
Люся рассеянно пожала плечами. Несмотря на ранний час, Люся была пьяна в хлам.
– А у тебя как?
– Да вот… Сама видишь… – Люся приподняла конус бокала, наполненный малоаппетитной синей жидкостью, и продемонстрировала его Ирише.
– Тебе же, вроде, нельзя?
– Нельзя‑нельзя, а можно… И вообще, чем больше выпьет комсомолец, тем меньше выпьет хулиган!
Когда‑то, много лет назад, с пухленькой, напрочь лишенной острых углов Люсей у Ириши был короткий роман. Напились на дне рожденья у подруги и… в общем… Ириша почти ничего не помнила из той ночи, за исключением разве возбужденного рассказа пышечки‑Люси о языковом вибраторе, рекламу которого она видела в западном журнале для дайкс. Мол, он с ремешками, ремешки крепятся на уши, язык вибрирует, кайф немеряный… На гэджетах у Люси была задвижка. Что, впрочем, неудивительно для менеджера в супермаркете электроники.
– О чем секретничаем, сестрички?
Приобняв обеих за плечи, за столик к Люсе и Ирише подсела Аделаида Генриховна, Адочка, самая авторитетная девушка тусовки. (Впрочем, девушке Аде было хорошо за сорок.)
Аделаида Генриховна, живая брюнетка с длинным, как у Лайзы Минелли носом и до блеска отполированной в клинике пластической хирургии кожей, вела передачу «Ее величество женщина» на местном телевидении и работала в университете. Занималась проблемами гендера. Она много раз пыталась объяснить Ирише, что такое этот «гендер» и как он связан с отношениями между женщинами, но Ириша так и не смогла войти в разумение. Впрочем, она не слишком комплексовала. Возьмись она втолковать Адочке, что такое безотзывный подтвержденный аккредитив или как считают леверидж, та тоже скорее всего не поняла бы.
Аделаида Генриховна была мамой и папой местного феминистского движения. Когда‑то, на заре перестройки, она училась в аспирантуре МГУ, на философском факультете – жила весело, блудно и книжно. Вместе с первой трихомонадой она переняла от однокашника страсть к новомодным софистам Деррида и Лакану. И понеслось…
– У нас, кстати, будет на неделе интересный семинар! «Феминность в ситуации безальтернативности»! – громко произнесла Аделаида Генриховна, силясь перекричать музыку – диджей, единственный мужчина в этом царстве амазонок, зачем‑то выкрутил звук на максимум. Впрочем, перекричать писклявых «Татушек» Адочке удалось без труда, благо глотка у нее была луженая – все же десятилетия доцентской работы. – Очень интересный докладчик приезжает! Бриджит Ли Вудс, из Университета Небраски в Линкольне! Будет интересно! Потом чаек, шампанское!
– Спасибо за приглашение! Если с работы вырвусь…
– Будем ждать, Иришенька! Может вы еще и статью нам напишете, что‑нибудь вроде «Женщина и экономика глазами рядового бухгалтера»? Для нашего вестника? Нам умные девочки нужны! – и Адочка зазывно улыбнулась.
Ириша, рядовой бухгалтер с красным дипломом экономфака, уже бывала на этих гендерно‑феминистских посиделках и увиденным была несколько обескуражена. Тамошняя атмосфера своею подчеркнутой предупредительностью и чрезмерной, экзальтированной доброжелательностью напоминала сектантскую. Что‑то похожее, знала Ириша, культивируют на своих сборищах мормоны и дианетики. Участницы семинара называли друг друга «сестрами», общались без отчеств, без чинов и всё так скользко, приторно. «Настоящих» девушек среди феминисток, по‑видимому, не было ни одной, только пугливые, злоязыкие лохушки, что было тем более обидно, ведь Ириша явилась туда с тайной надеждой внести струю учености и духовности в свою избыточно физиологичную личную жизнь (это было до Лили)… И ладно бы всё это! Какой‑то смутный, но всё же различимый цээрушный душок исходил от сестриц из висконсинских колледжей и кураторов программ из дакотских университетов, деньги каких‑то загадочных фондов падали на чьи‑то счета – до натренированного слуха Ириши то и дело долетали шепотные обрывки чужих разговоров – какие‑то проекты «замораживались», какие‑то «недофинансировались», гранты туда, гранты сюда, знакомое коммерческое копошенье… Тьфу!
Адочка ушла. К Ирише наклонилась стеклянноглазая Люся, которая, пока Аделаида Генриховна рекламировала свои посиделки, умудрилась досуха вылизать свой вязкий синий напиток.
– Не знаю, что они в ней все находят… Я бы с ней ни в жисть не стала трахаться… – шепотом вдула она в ухо Ирише и как‑то очень неприлично хохотнула.
Ириша закивала. Она бы тоже не стала. Наверное. Хотя Люся права, с Адой Генриховной была близка добрая половина Иришиных знакомых. Впрочем, в их тесном кругу, как и во всяком тесном кругу, обмен партнершами был неизбежен как близкородственные браки у племян новогвинейских нагорий… «Все лесбиянки спят под одним одеялом», – любил долдонить Гарик.
Тем временем динамики застонали Дианой Арбениной.
Певицу эту, как и «Ночных Снайперов», Ириша не слишком жаловала, хотя казалось бы. Не то чтобы ей претила сама музыка. Скорее ей претило всё очевидное. Ведь очевидные решения унижали ее развитое чувство уникального! Она презирала одиноких мужчин, водящих домой потаскушек, не потому, что была против разврата. Но потому, что такое поведение было очевидным и логичным, как похмелье после бутылки вина. И это бесило Иришу, как бесила Арбенина. «Если лесбиянка – значит любит „Ночных снайперов“ и Земфиру, это же понятно!»
Чтобы не слушать очевидное, она отправилась в туалет.
Перед тем как выскользнуть в холл, она окинула взглядом их шумный, плавающий в клочковатом сигаретном дыму девичник. Кто‑то, пошатываясь, танцевал медленный танец, кто‑то радостно визжал, кто‑то распускал нюни у барной стойки, размазывая по напудренным щекам тушь. И, кстати, если бы некий хронист взял на себя труд облечь в слова тот сгусток полуощущений и полунаитий, что плавал, вертясь наподобие какашки, на поверхности Иришиной души, получилось бы нечто весьма неуникальное, нечто очевидное, вроде «Как мы дошли до жизни такой?»
Тщательно устраивая на унитазе шуршащее калькой одноразовое сидение, Ириша размышляла о том как, как дошли.
Наверное, явление это коренилось в завешенных коврами и застеленных паласами хрущевках, в их позднесоветском и пост‑советском детстве.
Сколько детей было в городской советской семье? Правильно, один. Один‑единственный. Если ребенок оказывался мужского пола, на него, стараниями его родителей, проецировались качества, которые те чаяли видеть в его нерожденных и никогда не будущих рожденными сестрах. Если этот один‑единственный оказывался девочкой, ее воспитывали как бы наполовину мальчиком, ведь и папа, и мама знали: никакого добавочного мальчика им воспитать уже скорее всего не удастся и нужно срочно пускать в дело природно‑педагогические заготовки, хранящиеся в сундуках души на случай наследника.
Ириша помнила, как папа учил ее менять лампочку в патроне и считать висты в преферансе, как они вместе ходили в тир и на ипподром, как, сурово нависая над Иришиным хилым плечом, папа решал сложные задачи по алгебре, сердито бормоча «если вырастешь дурой, я себе этого не прощу!», как порол ее за плохие отметки по физике и нерадивость, проявленную на олимпиаде по математике, как учил ее водить «Москвич» и грозно требовал «не хлюздить!»
Тогда это казалось Ирише нормальным. А теперь… Лишь теперь, с морозной, ядреной юности ввалившись в чадный кабак четвертого десятка, Ириша осознала, как же все это в сущности противоестественно. Ни разу не слышала она ни от матери, ни от отца «Когда ты выйдешь замуж и родишь ребенка…» или «Да пусть ее, эту математику, девочка должна быть заботливой и женственной!», «Чем в тире с пацанами деньги трынькать, лучше бы суп вермишелевый для мамы приготовила!»…
«Какая там премия для мужчины, родившего ребенка, не помнишь?» «Не помню, а что?» «У меня такое чувство… что если я когда‑нибудь кого‑нибудь рожу, я смогу с полным правом на эти деньги претендовать…» Так говорила Ирише ее подруга, бизнес‑вумен Зейнаб, которую даже азербайджанская кровь не уберегла от участи единственного ребенка в семье, девочки, воспитанной полумальчиком. Зейнаб не ходила в «Винни‑Милли», Зейнаб пыталась любить мужчин. Но сути это не меняло.
«Любовь зла. Вводите козла!» – этими словами Зейнаб анонсировала Ирише каждое новое знакомство с потенциальным мужем.
Ириша вспомнила, что за годы своего детства не узнала близко ни одной беременной тети, разве что – видела их, больших, как корабли, на улицах. Непознаваемых, чужих и самой этой чужестью желанных. «Ты поменьше с мальчиками путайся, в подоле принесешь – домой можешь не возвращаться! Училась бы лучше!» – научала мать Иришу, студентку‑первокурсницу. Мать произносила эти напутствия так, словно ничего страшнее младенца в жизни цветущей семнадцатилетней женщины и случиться‑то не может.
Однажды Ириша поделилась своим открытием с Гариком.
Тот долго сопел, задумчиво скреб пальцем небритую скулу.
«Ну понимаешь… Да… С точки зрения астрологии все верно. Единица – она ведь символизирует единство противоположностей, еще не развалившееся на двойку, то есть сами противоположности. Когда ты, будучи единственным ребенком, воплощаешь собой единицу, ты, с точки зрения каббалы чисел, воплощаешь собой и полную противоположность себе. Это как президент – он обязательно должен быть и милостивым царем‑батюшкой, и деспотом‑сатрапом. Не важно в каких пропорциях, но он обязательно будет и тем, и другим, первое – на радость государственникам, второе – на потеху оппозиции… В общем, единица это божественный гермафродит!»
Приблизив свое узкое, веснушчатое лицо к зеркальной стене над панелью с рукомойниками, Ириша прихорашивалась, придирчиво выискивая в своем лице черты божественности или хотя бы гермафродитизма, но ответов не прибавлялось, а вопросы множились – откуда в этих раскосых глазах столько первобытной дикости, столько быстрого цинизма, столько равнодушия? Отчего не лучатся они благостной орхидейной прелестью, отчего не веет от щек глянцевой прохладой рассветных джунглей? Как же, черт возьми, надоело ей искать эти качества за пределами себя, импортировать их, расплачиваясь за право их краткосрочной аренды золотовалютными резервами своей души!
…Возвратившись в зал, Ириша на несколько мгновений оглохла – как будто выключили не только музыку, но и вообще звуки. Судорожно глотнула воздух пересохшей гортанью – как видно, вместе со звуками выключили заодно и воздух. Ее бил озноб. Кружилась голова.
В очереди возле барной стойки она увидела ее, Лилю.
«Она пришла за мной, специально. Потому что любит меня, меня одну. Мы снова будем вместе. И никогда не расстанемся. Теперь уже навсегда», – захлебывалось глупое Иришино сердце.
Но все это были, конечно, выдумки максималистки‑души, воспитанной на «Алых парусах» и «Капитанской дочке», невесть в каких парадизах привыкшей к постоянству, верности и, так сказать, духовной целесообразности, к качествам, за пределами рая практически не востребованным.
Рядом с Лилей стояла, с сигаретой на дальнем отлете, высокая молодая женщина, брюнетка. Ее худые, гладкие ноги были обуты в массивные белые туфли на платформах, их озорной Гарик звал «блядоходами». С высоты своего немалого совокупного роста Иришина соперница, а это, конечно, была соперница, наклонялась к коротышке Лиле, чтобы сказать той очередную сладкую ласковость. Брюнетка не сутулилась, движения ее были размеренными и плавными, что намекало на близкое знакомство с некой эффективной системой воспитания плоти – танцем или, может, гимнастикой.
А Лиля… Лиля в тот вечер демонстрировала свою самую художественную разновидность (спектр этих разновидностей – от возбужденной предменструальной фурии до ко всему безразличной сытой послеобеденной самки – был Иришею хорошо изучен).
Эту разновидность Ириша звала «Нимфа» – в честь ботичеллиевской нимфы, накидывающей розовый шелк драгоценного покрывала, разукрашенного маргаритками, на плечи новорожденной Венеры, той самой, что стоит, примеряясь к кипрскому берегу, опираясь на одну ногу и элегантно отставив другую, на гигантской, с волнистой кромкой раковине, чьи волосы как змеи и чьи радужно‑бездонные глаза глядят одновременно на все любови мира, прозревая их скользящую эфемерность.
Нимфа, то есть Лиля, была одета в длинное платье, густо расшитое весенними цветами. Это еще более усиливало сходство с длиннорукой венериной рабыней с популярного шедевра. Ее профиль с чистой линией неправильного, чуть утяжеленного книзу носа был внятен и обольстителен, как всегда прежде. Глаза Лили, глаза густого аквамаринового колера были широко раскрыты и смотрели на спутницу с той сонной отчужденностью, которая заменяла Лиле симпатию.
«Отпустила челку… Перекрасила волосы… Зачем‑то выщипала брови в нитку… Ей все‑таки идет этот рукав „фонариком“… Весу набрала… Килограмма три, или даже пять… Небось опять записалась на массаж, и теперь у этой, на платформах, полная квартира бессильных антицеллюлитных кремов…» – Ириша на негнущихся ногах поковыляла к своему столику.
– Пиво. Повторить, – окаменевшим голосом сказала она официантке, которая лениво там прибиралась.
Официантка ушла, и тут оказалось, что с Иришиного места, расположенного у стены, в самой гуще полумрака, было так же хорошо видно Лилю и ее спутницу, как и от входа в зал.
Забыв обо всем, в первую же очередь о нелепости своих запоздалых страданий, Ириша сидела, подперев подбородок ладонями, и неотрывно смотрела на свою любовь, к которой совершенно не подходило популярное в «Винни‑Милли» словечко «экс». И так много было непрогоревшей страсти в этом взгляде, что Иришины глаза начали слезиться – наперекор жару.
Сквозь влажное марево, будто в море плывешь с открытыми глазами, вдруг начала ей видеться Лиля вовсе не располневшей и подурневшей любимой развратницей, но… своего рода человекообразной орхидеей, благодаря некоему колдовству перенесшейся из тенистого бешенства африканских джунглей в громко бухающий клуб. Отброшенная в сторону рука с сигаретой – как упругий цветонос, на котором, по прошествии месяцев, появятся робко набухающие бутоны, под их тяжестью он соблазнительно согнется… Золотые, с плавной волной Лилины кудри, подсвеченные сбоку желтым дискотечным софитом – они суть гигантские лепестки… Рукав, словно лист обхватывающий основание стебля, он такой густо‑зеленый, тяжелый… Великанша‑спутница что‑то нашептала Лиле на ушко и ее неслышимые слова вдруг подзадорили ту лианой выгнуть свой длинный хребет, наклониться вперед и… показать товарке свой розовый, такой родной язычок. Этот мимический этюд феноменальным штрихом довершил уже угаданное Иришей сродство – язычок точь‑в‑точь орхидейкина губа, так же выгибается, как у кисули, как у многих чаровниц из их рокового племени.
Наконец барменша – тем вечером в ее роли выступала Мася – натрусила обеим коктейлей и Лиля с подругой засеменили поближе к сцене, где Аделаида Генриховна, смешно плюясь в микрофон, зачинала интеллектуальную викторину «Знаменитые лесбиянки – кто они?»
В руках подвижницы нервически выгибалась картонная папка с эмблемой университета. В той папке прели вопросы. «Какую книгу написала Гертруда Стайн?», «На каком острове жила Сафо?»…
Вожделеющий взгляд Ириши проводил Лилю до чашевидного фонтана, отчего‑то всегда выключенного, что плесневел неподалеку от сцены.
Возле фонтана высокая спутница на мгновение отделилась от Лили, спеша побрататься с кем‑то из прежних любовниц, кажется, это была Жизель, а Лиля остановилась, лениво опершись локтем на гранитную чашу. Ах, сколько античной, скульптурной прелести было в ее непринужденной позе! Впрочем, не только прелести, но и какого‑то благостного, умиротворяющего покоя – способностью источать его, давно утраченную человеческими женщинами, в информационно‑нефтяную эпоху владели теперь только травы, цветы и деревья.
И тут Ириша с ослепительной ясностью осознала одну истину, кое‑как примирившую ее с мукой, что ремнем стягивала горло – то не зоопарковая девушка Лиля два года жила в ее однокомнатной квартирке с видом на железнодорожные пути, но орхидея с золотыми лепестками и киноварными чашелистниками, орхидея с томительным запахом и затаившейся среди волокон полиуретанового мха гнильцой.
Жила‑жила, а потом завяла.

Новелла вторая. Обратно

Леня Старцев‑Рязин шел сквозь годы припиваючи.
Да‑да, именно так, через "и". Припиваючи пиво.
Петь же он не умел и не любил. Когда подруги его матери, Нелли Матвеевны, начинали голосить под караоке (его подарок на шестидесятилетний юбилей) «улицы Саратова», в его большую курчавую голову врывалась голодной рысью мигрень и он, сославшись на необходимость совершить важный звонок, выбегал из квартиры в подъезд.
– Работает много… – с игривой печалью вздыхала мать ему вслед. – У них в кино иначе нельзя.
– Твой хоть работает… А мой живет как пенсионер – от футбола до футбола. На матчи эти ездит, в барабан, как заяц, колотит… Дерутся они там, мне говорили…
– А мой…
И гостьи начинали наперебой делиться наболевшим. Из наболевшего вытекало, что сыновья материнских подруг суть несмышленыши, потерявшиеся в еловом лесу жизни.
Раньше, слушая эти рассказы про оболтусов‑сынков и негодяек‑невесток (мать фанатично отмечала все дни рожденья и оттого кисленькое это счастье было ежегодным), Лёня испытывал лишь тихое чувство уважения к себе. В самом деле, в сравнении «с ними», с этими Денисками, Игорьками, Вовиками, он всегда был идеальным сыном, сыном‑рекордистом.
Потом к гордости за себя, сувенирного, стало примешиваться какое‑то новое сковывающее чувство – у Феди родился ребенок… У Валерки, с которым он вместе бил жаб на ближнем болотце, за чертой новостроек, двойня, а между тем Валерка младше его на четыре года… Но Лёня гнал от себя холодных собак сомнений.
Итак, из стандартно порицаемого он позволял себе только пиво. Бутылка‑две в день, после работы. От пива рос, наливался как некий белесый арбуз его живот, который, впрочем, не казался брюхом при Лёнином росте метр девяносто шесть.
Пиво он пил обычно в окружении мавок, сидя в кресле, зарешеченном псевдошотландским пледом.
Леня не знал, что значит слово «мавка», но подозревал в нем некий южнорусский диалектизм. Диалектизмы же Лёня, поборник суховатого офисного канцелярита, не любил. Хотя признавал, что их варенично‑вишневое обаяние неплохо сочетается с распутной прелестью его тропического выводка.
Это слово пришло к нему, когда он купил свою первую в жизни орхидею, венерин башмачок.
То, что башмачок все видит, слышит и понимает, стало ясно сразу.
– Как тебя зовут? – спросил, как бы в шутку, Лёня.
«Мавка» – такой ответ нежно сгустился в его не обезображенном фантазией мозгу.
С тех пор и пошло. Он называл их «мавками». Слово же «орхидеи» употреблял крайне неохотно, лишь когда было ясно, что иначе собеседник вообще не поймет о чем речь, и притом всегда с некой снисходительной брезгливостью. Так лишь редкий коннозаводчик назовет своего ахалтекинца «лошадью», активный же агент разведки никогда не скажет «убийство», только «ликвидация».
Вообще, пустых разговоров о своей коллекции Леонид старательно избегал. В конторе, где он работал, лишь курьер Аслан имел о ней представление, да и то благодаря чистой случайности. Как‑то раз, когда обычно безотказный глава секции 3D‑моделирования и спецэффектов Лёня грипповал с высокой температурой в целительном окружении мавок, Аслан, воспользовавшись обычной для своего племени напористостью, убедил‑таки Нелли Матвеевну пропустить его непосредственно к больному. «Дэло важный… Шэф говорыль, надо Лэоныд падписаль… Я проверяль…»
Аслан не обратил внимания на восемь холеных красавиц‑невест (был март, время цветенья). Может оттого, что подсветка была выключена. Но скорее причиной были кавказские корни, они же по совместительству очки, не пропускающие к глазу Аслана ничего лишнего сверх разрешенных девок, бабок и машин. Будь Аслан японцем, он, стоя в нескончаемой пробке под Лёниным домом, сложил бы по мотивам увиденного такое пятистишие:

Красный свет светофора.
В правом крайнем ряду незнакомка правит «Ferrari».
Как мучительно сладко оно –
Равнодушие
Орхидеи.

Но Аслан стихотворенья не сложил. Он любил отзывчивые цветы и отзывчивых женщин из бюджетных ночных клубов.
От мамы у Лёни не было секретов. Ну то есть были, но так давно, еще в школе…
«С сыночком мы живем душа в душу», – любила похваляться подругам Нелли Матвеевна. Лёня похваляться не любил, но отношения с матерью ценил и ставил над всеми прочими. Ведь они столько пережили после развода с отцом, ведь им было так тяжело! Как именно тяжело? Лёня не мог ответить со всей определенностью. Они не голодали, не бедствовали, благо мать, врач‑стоматолог, всегда умела своим ювелирным бурением добыть и хлеб, и масло, и джинсы. А когда Лёня на втором курсе института устроился на работу в компьютерный отдел центрального телеканала, стало и вовсе хорошо – сытно и покойно.
Воспоминания об отце Лёня выскоблил, как в абортарии выскабливают зародыша. Хотя фамилию Старцев‑Рязин всё же оставил – к фамилии он так привык, что бессознательно считал ее своей собственной, никак с отцом не связанной.
Но два года назад, с появлением венериного башмачка в его комнате, Лёня вдруг почувствовал, что времена безгрешной близости с матерью подошли если и не к концу, то к порогу, за которым их трепетное взаиморастворение станет чем‑то другим, новым, возможно – худшим. Тогда ему было тридцать три.
– Что‑то ты сегодня поздновато… – с легким укором сказала мать, когда Лёня ввалился в прихожую, стряхивая с мехового воротника бусины растаявшего снега.
– Да новый проект обещают… «Русский „Лост“».
– Что еще за «Лост»? Ты же знаешь, я по‑английски ни бум‑бум!
– Да при чем тут английский? Это сериал такой популярный… В русском переводе «Остаться в живых», но мне привычней «Лост». Мы его клонировать будем. И пересаживать на местную почву. Так сказал Викентий… Сегодня общее собрание было, говорят, уже начали сценарий… – Лёня стянул ботинки сорок шестого размера, переоделся в тапочки и вдохнул плотный воздух жилища, силясь отгадать, чем же именно он пропитался. Нелли Матвеевна любила эту игру – чтобы сын отгадал, что она настряпала. И хотя в тот день Лёня чувствовал себя таким изможденным, словно им целый день мыли полы, он не решился отказать матери в этом маленьком удовольствии. «Целый день одна, ждет…»
– Что у нас сегодня на ужин, мамулечка? – Лёня с театральной демонстративностью втянул воздух ноздрями. – Я голодный страшно!
– Угадай! Если угадаешь, положу малышу добавку!
– Морковочкой пахнет… А еще… лучком… Кажется, риском… Плов?
– Правильно, мой сладенький! Тебя не проведешь! Нюх, как у собаки! Дай‑ка я тебя поцелую!
По совести говоря, угадывать было несложно. У Лёни было тридцать пять лет на то, чтобы в совершенстве изучить домашнее меню. Отклонения от канона в нем допускались, но были редки, как зимние грозы.
– А я вот пряжи купила… Поможешь смотать? – спросила мать объевшегося пловом Лёню. Тот наливал в свою любимую чашку с пионеркой и дворнягой (клеймо «Ленинградский Фарфоровый Завод» на донце) медленного клюквенного киселя.
Нелли Матвеевна была рукодельница. Кроила, шила, вышивала. Иногда, замышляя какое‑нибудь особенно длинное и трудоемкое вязаное пальто, она покупала дешевую пряжу. Раньше, во дни Лёниного детства, ее выносили с ближней фабрики предприимчивые работницы, а когда фабрику превратили в фешенебельный бизнес‑центр мать приловчилась носить пряжу с пригородного вещевого рынка. Пряжа была перепутанная, но всё же напоминала в основном своем течении знак бесконечности, тысячу раз повторенный со смещением. Задачей Лёни было удерживать эту пряжу на выставленных перед собой руках, пока мать сматывает ее в клубки. За этим неспешным трудом они вели разговоры – как прошел день, кто звонил, о планах на лето.
– Можно не сегодня, мам? – с мольбой пробормотал Лёня.
– А что такое?
– Да глаза болят. Хочется с закрытыми глазами посидеть.
– Ну так посиди здесь, – предложила Нелли Матвеевна, указывая на диван в гостиной. – Я даже могу телевизор не включать, если тебя раздражает…
– Нет, я хочу в своей комнате.
– Ну Лёня… Славный мой… Мы уже четыре дня с тобой не разговаривали. – Нелли Матвеевна бросила на весы последний довод – она положила руки на плечи сыну и поглядела ему в глаза с той добротой и нежностью, с которой…
– Ма… Ну ма… Не надо… Я хочу… Мне надо… одному… – нахмурив лоб, Лёня снял с плеч морщинистые материны руки без маникюра и пошел в свою комнату. Ему не хотелось оборачиваться, и, не оборачиваясь, он знал: мать сомкнула тонкие губы, сдвинула брови, собственно, не брови вовсе, а две коричневым карандашом прочерченные линии, которые эти брови заменяли, и вся ее оплывшая фигура выражает горькую обиду.
Затворив дверь, Лёня вздохнул. Все‑таки это нехорошо – расстраивать мать. Но ведь его ждали его девушки, его мавки…
Он включил лампы над всеми восемью горшками.
Попробовал грунт в каждом – не проголодался ли кто раньше времени?
Осмотрел увядающий цветок фаленопсиса – еще день и он, подобно гениталиям уставшей от экстаза женщины, утратит четкость линий, уменьшится в размерах, пройдет еще день – и Лёня уберет его, как умершую бабочку, в мусорную корзину.
Приласкавши каждую, с каждой накоротко переговорив, Лёня выдвинул шезлонг в центр разомкнутого каре, которое образовывали его мавки (всё по правилам – те, которые любят солнце, стоят возле подоконника, те, что не любят – вдоль стен, некоторые притенены ширмами). Достал из минихолодильничка бутылку пива «Фостер». Открыл ее, уселся. Пригубил. В его мозгу зазвучала могучая, морем волнующаяся симфоническая музыка – этакий плаксиво‑страстный сплав Рахманинова, Листа и Шопена. И на авансцену, где кружили наведенные воображаемым осветителем пятна лилового и розового, выпорхнула солистка – хрупкая танцовщица с голубым шарфом, филиппинская ванда. Прыжок – гигантский циркуль, на балетном языке зовущийся гранд жете, – и она совсем рядом с Лёней, глядит на него своими переливчатыми экваториальными очами, и ее грудки, как две голубки, дрожат под шелковым трико…
Однако настырный стук в дверь грубо прервал эти классические экстазы.
Мать.
«Что на этот раз? – с раздражением подумал Лёня, но тут же устыдился. – Она ради меня всем пожертвовала… А я…»
– Лёня, нам надо поговорить… – донеслось из‑за двери. Голос был глухим, едва различимым, будто говорили на улице – месяц назад Лёня поменял дверь в свою комнату на новую‑дубовую, обшитую по кромке резиной, между деревянными плашками в ней имелся слой ваты, для шумоизоляции.
– Мам, не сейчас… Завтра, хорошо? Я уже сплю, понимаешь? – старательно сообщая голосу сонную гугнивость, соврал он.
Громовую тишину за дверью можно было бы расслышать даже сквозь двери противоатомного бункера.

Этот рабочий день обещал быть нескучным – в десять Лёню вызвал к себе Викентий, его начальник.
Сперва Лёня отчитался о работе отдела в целом. Затем перешел к частностям. Где что намоделено, какие сцены обсчитаны, какой motion capture был отбракован и почему сценаристы козлы.
В конце Лёня собирался перейти к самой щекотливой теме: покупке нового «железа» и расширению штатов.
Пока Лёня говорил, Викентий, исполнительный директор конторы, был занят общением с легионом невидимых собеседников по телефону и «аське», но иногда все‑таки отвлекался и на доклад своего подчиненного.
Выглядело это так. Викентий вдруг отворачивался от монитора и смотрел на Лёню с интересом энтомолога – будто тот, помахивая перламутровыми крыльями, секунду назад залетел в кабинет через приоткрытую форточку. При этом в как бы умных глазах Викентия как бы рождалась некая ценная мысль.
– Погоди‑погоди, – переспрашивал он, – а тебе взрыв на чаеразвесочной фабрике уже в план ставили? Его не зарезала контрольная группа?
– Вы же мне сами его в план и поставили. Сказали, что контрольная группа идет в жопу.
– Нда… Ох, намажет нам с тобой Генеральный…
Все риторические пристрастия Викентия были Лёне хорошо знакомы. Начальник любил обобщать собственные решения до решений «наших», приглашать сотрудников к «широкому обсуждению» и использовать слово «зритель» в значении «народ». Поэтому викентиевское «нам с тобой» Лёню не обижало и даже не злило. Он в совершенстве освоил нехитрое офисное комильфо и вовсю использовал советскую мобилизационную лексику, которая сделала бы честь и «Поднятой целине».
– Пусть намазывает, – вздохнул Лёня. И веско прибавил:
– Лишь бы общее дело двигалось.
– Ну смотри, Леонид, – грозил ему пальцем исполнительный директор. – Все это под твою ответственность!
Если абстрагироваться от предмета их разговора (каскада ярких спецэффектов для боевика «Три креста»), можно было подумать, что два сталинских выдвиженца обсуждают досрочный пуск прокатного стана в каком‑нибудь там Железнодольске.
Леня ожидал, что очередной всплеск мозговой активности Викентия будет спровоцирован его сообщением о необходимости закупки двух баснословно дорогих рендер‑серверов. Но Лёня говорил и говорил, а Викентий, близоруко щурясь, только кивал, ни на секунду не отрываясь от своего монитора.
– Еще раз повторяю, – сказал Лёня с несвойственной себе твердостью. – Речь идет о вложениях в размере двухсот тысяч условных единиц. С учетом софты. Мы к этому готовы?
– Готовы, готовы, – медиумическим эхом отозвался Викентий.
Леня чувствовал, что смысл его пространных речей – мессадж, как говорили в конторе – до начальника не дошел. Что делать дальше он не знал…
С противным «дилинь» перед глазами Викентия развернулось окошко органайзера.
– Одиннадцать ноль‑ноль. Встреча с Пэ, – машинально прочел тот вслух. – Лёня, кто такой «Пэ»?
– Пэ?
В селекторе на столе зашуршало и вечно усталый голос секретарши Полиньки сказал:
– Пришел господин… Победоносцев. Говорит, у вас назначено. Пускать?
– Пэ это Победоносцев, – пояснил очевидное Лёня.
– Впускай, – велел Викентий.
Леня поднялся.
– Я тогда пойду? – с надеждой спросил он.
Не тут‑то было. Викентий остановил его жестом.
– Нет‑нет, сиди. Ты нужен.
Лене оставалось лишь повиноваться.
Викентий вытащил из стола несколько листков бумаги, небрежно сшитых степлером, и передал их Лёне. «Это синопсис, – сказал он заговорщическим шёпотом. – Читай.»
– Вслух? – не понял Лёня.
– На фига еще?! Просто… ознакомляйся.
Тут же в кабинет вошел гладкий господин лет пятидесяти. Последовали взаимные представления, необходимые формулы вежливости и приглашения устраиваться поудобнее.
Пришелец оказался сценаристом. Его фамилия не говорила Лёне ровным счетом ничего, но из короткой справки «Об авторе», которая предваряла переданный ему Викентием синопсис, явствовало, что Игорь Алексеевич Победоносцев «…является автором 5 романов и более чем 20 кино– и телесценариев (три в соавторстве с женой Е. Довбуш)».
– Давайте по порядку, – предложил Викентий, демонстративно выключая монитор (это означало, что к разговору он намерен отнестись более‑менее серьезно).
– Хм… По порядку что? – насторожился сценарист.
– Всё. С самого начала.
– Вы же синопсис читали…
По тому проворству, с которым Викентий стрельнул взглядом на потолок и в угол, Лёня догадался: его начальник синопсиса не читал. Но и не скажешь, что совсем в глаза не видел. Скорее всего, пробежал наискосок пару абзацев, а потом был роковым образом вырван из кресла вихрем административной работы.
– Разумеется читал, – с достоинством сказал Викентий. – Кстати, в следующий раз пишите, пожалуйста, покороче. Несущая мысль часто теряется. А для синопсиса главное – несущая мысль.
– Хорошо. Но если вы читали… – начал было сценарист, но директор его тут же перебил.
– Читал, читал. Все равно давайте с самого начала. Вот у вас там в первом кадре едет поезд… Мне уже неясно, у меня уже вопросы! Какой поезд, куда, откуда?
– Поезд номер 113 «Игарка‑Ленинград», там же написано…
– Значит плохо написано, раз у меня не отложилось. И что, правда есть такой поезд?
– Есть, – с твердой уверенностью сказал Победоносцев.
Леня, внук станционного начальника, знал совершенно точно, что такого поезда нет. По причине отсутствия сплошного железнодорожного полотна между Санкт‑Петербургом и Игаркой.
– А это хорошо, что есть? – задумчиво спросил Викентий. – Я думаю – плохо.
– Ну а какая разница? – Победоносцев уже не скрывал раздражения. Однако Викентий виртуозно владел техникой уклонения от чужих негативных эмоций. Он сразу же повернулся к Лёне и спросил:
– Вот скажи, ты ездил когда‑нибудь на поезде Игарка‑Ленинград?
– Не случалось, – Лёня решил ответить предельно сухо и не стал козырять фактом не‑существования поезда. Он давно уже усвоил: для сериального бизнеса подобные мелочи и впрямь мелочи.
– И мне не случалось. А вам? – последнее было адресовано Победоносцеву.
– Ездил когда‑то ребенком, еще при Союзе.
Из того, что сценарист врет, не моргнув глазом, Лёня сразу же справедливо заключил, что перед ними – тертый профессионал, настоящий мастер своего дела.
– При Союзе… Нет, Игарка‑Ленинград не годится. Давайте… Давайте Анадырь… Анадырь…
– …Норильск? – робко предложил Лёня. «Из Анадыря вообще не ходят поезда. Потому что там нет железной дороги», – вот, о чем он промолчал.
Но Викентий его не услышал.
– Анадырь… Москва! Любой зритель хотя бы раз в жизни ездил в Москву. И это правильно. Надо, чтобы было два полюса, понимаете? Полюс известности – это Москва. Ну а полюс, так сказать, безвестности – Анадырь… Есть возражения?
– Нет, – легко уступил Победоносцев.
– Ну и отлично. Мчится у нас поезд Анадырь‑Москва… Продолжайте.
Сценарист хмуро оглянулся на Лёню. Тот уже успел прочесть первую страницу синопсиса и ему было интересно как именно озвучит ее Победоносцев. Лёня поощрительно кивнул: дескать, продолжайте, хе‑хе.
Сценарист начал блеклым голосом десятиклассника, пересказывающего у доски сюжет салтыков‑щедринской «Истории одного города».
– Едет поезд. Ночь, мгла, вьюга… Сибирь… Тайга. Грандиозная река. Через реку – мост. Поезд въезжает на мост. Подозрительный дедок входит в вагон из тамбура. Крупный план на сцепку между вагонами. Она искрит… – с этими словами заискрили и глаза Победоносцева. – Зритель чувствует: дело неладно… И вдруг – удар! Еще удар! Проводница с пустыми стаканами из‑под чая летит вверх тормашками! В седьмом купе друзья догуливали свадьбу – и к потолку взмывает бутылка водки! Шпроты! Крики «бля»!
– Бля не надо, – скучно вставил Викентий.
– Ну, я образно… Итак, шпроты! Все кричат! Тот самый дедок, который секунду назад пришел из тамбура, падает и бьется виском о ручку шестого купе! Дверь от удара распахивается! Зритель видит парочку под простыней! Они занимаются любовью! Но их лиц камера не показывает – в этом интрига на первый сезон! Еще удар! Треск! Скрежет! Переход кадра – и зритель в ужасе видит, как вагон оторвался от состава и сошел с рельс! Вагон влетает в ажурный переплет стальных конструкций моста! Чудом вписывается между ними, трется боками, снова брызжут искры… И вот вагон уже летит над черной водой реки. Удар! И темнота.
Победоносцев, которого еще секунду назад несло неудержимо, вдруг умолк, озирая свою немногочисленную аудиторию.
Викентий старательно хмурился, изображая осмысление.
– Слушай, Лёня, ты помнишь как «Лост» начинается? – неожиданно спросил он.
– Пляж, обломки самолета… Все ходят…
– Неправильно. «Лост» начинается с того, что главный герой, хирург Джек, открывает глаза. А потом бежит через джунгли. Вот так начинается «Лост». А кадры крушения самолета там вообще идут на двадцатой минуте, флэшбэком. Чувствуете? – спросил он у сценариста.
– Дать крушение вагона флэшбэком? – Победоносцев равнодушно пожал плечами.
– Да я не знаю! Я размышляю! Вы же драматург, вот вы мне скажите: как лучше?
– В этом моменте… лучше не повторять «Лост»… буквально, – Победоносцев тщательно подбирал слова. – Нашему зрителю нужна яркая, мощная затравка. С первых же секунд. Если мы в начале покажем как Андрей открывает глаза посреди заснеженного острова и бежит куда‑то через ельник… Зритель подумает, что мы клонировали не «Лост», а «Вечный зов» или какой‑нибудь «Побег из зоны», не к ночи будь помянут… И сразу же переключится на другой канал.
– Убедительно… – Викентий кивнул. – Убедительно. – Кивнул еще раз. – Значит здесь без флэшбэка. Ну хорошо… Что там дальше? Летит наш вагончик, летит – и прилетает на остров… Погодите! Но это же тонкое место! На сколько там вагон может отлететь от моста? На километр? Так это несерьезно… Его сразу найдут!
– Ну разумеется, – Победоносцев самодовольно улыбнулся. – Но у нас вагон не прилетает на остров, а… приплывает! В этом наше ноу‑хау! Вагон‑то – это своего рода лодка. Он имеет положительную плавучесть, согласны?
Леня сильно сомневался в «положительной плавучести» вагона, а особенно в его герметичности. Но раз начальник не спорил, то и ему было не с руки.
– Конечно, совсем далеко он не уплывет, – продолжал Победоносцев, – но километров сорок‑пятьдесят мы ему дадим… Ну а учитывая, что река имеет много рукавов, на ней много островов… Кругом на сотни километров ни души… Наш вагон легко потеряется на просторах Сибири! Итого, дано: остров, вагон на отмели, повсюду ползают очумевшие пассажиры…
– Вот, пассажиры! – оживился Викентий. – Люди! Кино ведь не ради эффектов снимается, верно, Лёня? Кино делают люди про людей и для людей. А люди это характеры, образы, судьбы… Давайте о них поговорим, прямо по списку. Вот Джек, добрый доктор Айболит. Как, вы говорите, его у нас зовут? Андрей?
– Именно так, – подтвердил сценарист. – Андрей Аблов.
– А почему, кстати, Андрей?
«И тем более почему Аблов? – подумал Лёня. – Что это за кошмар – Аблов?»
– Почему Андрей? Потому что это положительное русское имя с богатыми традициями. И притом – с аристократическим характером. – Победоносцев сообщил эту информацию с вкрадчивостью, свойственной профессиональным сэйлсменам. Не хватало только вывода: «Покупая имя „Андрей“, вы покупаете высшие порывы русской души!»
Но Викентия не проняло.
– Уверены? – С гэбистским прищуром осведомился он. – Есть мнение, что современный зритель устал от всей этой белогвардейщины. Он у вас там, небось, еще и на гитаре бренчать будет, «Белой акации гроздья душистые…» Нет?
– Гитара это опция, – ушел от ответа Победоносцев. – Легко добавить, легко убрать. То же и репертуар. Сами понимаете, зависеть будет от привходящих обстоятельств. Если ваши из отдела лицензирования договорятся с Расторгуевым это одно, а если с Максимом, который баба…
– Сами понимаем, вот именно. Выводы: давайте его не Андрей зовут, а Сережа. Сергей.
– Сергей в сценарии уже есть. Сергей Шаргунский.
– Он кто? В смысле «Лоста».
– Английский этот типчик, рок‑музыкант.
– Чарли, – Викентий наставительно выставил палец. – Чарли Пэйс. Он у вас тоже наркоман? И музыкант?
– Музыкант, кларнетист. Не наркоман.
– Не наркоман… – Викентий покачал головой. – Ну а как же бремя страстей человеческих? Вы вообще поняли, как «Лост» устроен? О чем он? Это паноптикум, – сообщил Викентий с явным наслаждением, – это анатомический театр людских грехов и пороков!
– Так что, сделать Шаргунского наркоманом? – Сценаристу было не жалко.
– Да вот уверенности нет… Нет уверенности! Лёня, как тебе наркоманы вообще?
Леня с неудовольствием оторвался от синопсиса.
– Да как‑то не очень… Сейчас для нашего зрителя, – добавил он, расхрабрившись, – тема наркотической зависимости реально не является болевой.
– Поясни.
– Дело в том, что «Комеди Клаб» и подобные шоу превратили наркоманию из социальной трагедии в источник положительных эмоций. Вокруг наркомании одни хихоньки, если проще.
– А ведь дело говорит, – Викентий подмигнул сценаристу. – Запишите себе: придумать этому вашему Шаргунскому порок. Но чтобы не наркомания… И не педофилия ни в коем случае!
– Гомосексу?..
– Ни‑ни‑ни! – протестующе замахал руками Викентий. – Ни‑ни! Да и какой это порок, мы в двадцать первом веке живем!
– Хорошо. Я подумаю. Так что с Андреем и Сергеем? Делаем Аблова Сергеем?
– Кто такой Аблов?
– Главный герой. Ну как бы хирург Джек из «Лоста».
– Да. Пусть он будет Сергеем, а этот наркоман, который у нас не наркоман… Будет вам домашним заданием, придумаете что‑нибудь. Давайте дальше, у меня совсем нет времени. Что у нас насчет шерше ля фам? – Викентий продемонстрировал улыбку‑оскал светского льва.
– Это кто? – спросил Победоносцев с легким испугом.
– Ну с бабами, с бабами что? Расскажите мне про нашу Кейт Остин.
– Тут я решил остаться предельно близко к оригиналу. Героиню зовут Катя, фамилия Устина. Катя Устина.
– Подробности? Характер, биография?
– Возраст двадцать два, прошлое – темное, как и должно быть. Но потом выяснится, что ее криминальные делишки из флэшбэков – работа под прикрытием. На самом деле, она государственный агент.
– Агент чего? Какой службы?
– Разведки.
Но Викентию этого было мало. Хотя, как казалось Лёне, волшебное слово «агент», объясняет сразу всё. Услышав «агент» можно вообще ни о чем больше не спрашивать.
– И что она разведывает? На маршруте Москва‑Анадырь?
– Я неправильно выразился, – сдал назад Победоносцев. – Конечно же, контр. Контрразведки.
– Агент контрразведки? – не унимался Викентий – В двадцать два года?..
Победоносцев замешкался. Но Викентий сам же опередил его. В мозгу исполнительного директора программа «Не верю!» имени Станиславского вдруг завершилась и сразу же стартовала другая: «Money talks, bullshit walks».
– Впрочем, да, – согласился Викентий. – В основе киноязыка лежит система условностей… А роман у нее с кем?
– В первом сезоне ярко выраженный роман у Кати не предусмотрен. Знаки внимания она будет оказывать Андрею… То есть Сергею Аблову. И – тут еще одно маленькое ноу‑хау – Петру Петровичу.
Викентий поморщился.
– Это что за персонаж? Проводник?
– Главный харизматик. Тот лысый папик из «Лоста», который на кабанов охотился…
Сам Победоносцев полностью подпадал под определение «лысый папик» – хотя, скорее всего, не осознавал этого. Лёня предвидел – с этим Петром Петровичем они все еще намучаются. Ибо Победоносцев не справится с соблазном сделать Петра Петровича своим альтер эго и перегрузить образ своими собственными страхами, радостями и воззрениями.
– Джон Локк, – деликатно подсказал Лёня.
– Джон Локк! – переадресовал Победоносцев Викентию.
– Петр Петрович… Чего длинно‑то так? Джон. Локк. Чувствуете? Клац‑клац, имя‑фамилия целиком легли в два слога. А тут Петрооович…
– Его фамилия Хрущ, – мгновенно парировал сценарист (Леня видел, что в синопсисе черным по белому написано «Петр Петрович Камов»). – Получается Петр Хрущ. Два слога.
– А что, Хрущ ничего… И как, по‑вашему, наша Катя на него западёт, да? – Викентий вновь осклабился. – Почему?
– «Западёт» это не вполне верно. Однако, мы будем интриговать зрителя. Чтобы у части аудитории сложилось подобное впечатление.
– У какой части?
– У состоятельных людей за сорок пять, то есть у папиков. Которые в обязательном порядке обзаводятся любовницами из той возрастной категории, к которой принадлежит наша героиня. Разумеется, жертвой этой же интриги должны стать и жены папиков.
– А зачем нам это? Впрочем, понимаю, понимаю… – впервые за разговор исполнительный директор посмотрел на сценариста с уважением. – Стереоскопическое прочтение образа… Папики будут Кате симпатизировать, а их жены – по поводу Кати негодовать. Дескать, «эта молодая сучка, вертихвостка…» Годится! Ну и чтобы вчерне покончить с персонажами, последний вопрос из главных… Он же главный из последних. Он же и самый больной. Кто Саид?
– Саид – это моя удача. Он будет чехом.
– Чехом… в смысле… чеченом?
– Чехом в смысле уроженцем Чехии. По имени Лех Рамеш.
– Поясните.
– При поиске образа я первым делом отбросил самую очевидную аналогию «Ирак это Кавказ».
– А почему Ирак? Саид в «Лосте» – он же иранец, – Викентий посмотрел на Лёню, ища поддержки.
– Иракец, – хором поправили Лёня и сценарист.
– Будем считать, что это несущественно, – досадливо отмахнулся Викентий. – Итак, отбросили вы аналогию…
– Отбросил, – подхватил Победоносцев, – потому что для нашего зрителя… Ветеран войны на Кавказе с той стороны… Это несвоевременно.
– А чех – своевременно?
– Да. Тут открываются богатые возможности. Ну например: его мать была активным участником «Пражской весны», бросалась на советские танки с «коктейлем Молотова»… Вы представляете, какие можно сделать флэшбэки?
– Слушай, Лёня, ты же с танками работал? Чего там с рендером? Дорого, сложно? – Когда Викентию что‑то не нравилось в сценарии, он пытался мотивировать отказ не «вкусовыми», а «объективными» причинами.
– Ерунда. В прошлом году как раз, когда «Третий сталинский удар» снимали, сцена танковой атаки обошлась дешевле, чем съемочная неделя Безрукова. Зато как ее все хвалили! «Труд» написал, что мы превзошли «Рядового Райана», а «Неделя»…
Ответ Лёни явно пришелся Викентию не по вкусу.
– «Неделя» теперь у нас авторитет? Не смеши меня, – раздраженно перебил он.
Зато Победоносцев, которому ответ Лёни был на руку, поспешил закрепить успех:
– В общем, вы видите, что у «Пражской весны» есть потенциал.
Викентий злился и капитулировать не собирался:
– Честно говоря, пока не вижу. Кому какое дело до матери вашего чеха? Вот скажите, где в «Лосте» флэшбэки с матерью Саида?
– Тут мы с вами на очень интересную тему выходим… – Победоносцев начал издалека, с психоаналитической задушевностью. – На очень интересную… Дело в том, что «Лост» снимался для американского зрителя. А раз для американского, то и не удивительно, что он на четверть посвящен теме «отцы и дети». Вспомните: у Джека конфликт с отцом. У Кейт все хорошие воспоминания связаны с папой‑военным. Джон Локк так хочет заслужить уважение отца – пусть и подставного – что отдает ему свою почку. Негр Майкл ради своего сына Уолта идет на предательство…
– Ну это естественно. Сильный патернальный мотив, – Викентий демонстративно посмотрел на часы, обозначая пренебрежение ко всем возможным аргументам сценариста. – Фрейд, Бог‑Отец, ну и тэдэ.
– Это для американцев естественно. А нашему зрителю подобные конфликты видятся притянутыми за уши. Потому что у нас страна повального мужского алкоголизма и вследствие этого – победившего феминизма. На деле победившего, а не на словах. Поэтому все подобные биографические конфликты у нас будут не с отцами.
Сценарист взял паузу, вынудив Викентия спросить:
– А с кем?
– С матерями. В центр биографического конфликта мы внесем женщину, женщину‑мать. Вот, например, у Леха Рамеша… Помните «Невыразимую легкость бытия»? Там Жюльет Бинош играет чешскую девчонку из провинции. Суть фильма в том, что она красиво трахается, а за окном ездят советские танки. Вот и представьте на минуту, что героиня Жюльет Бинош – мать Рамеша. Красиво?
– Красиво, но спорно. Где мы вам Бинош возьмем?
«На Курском вокзале, как всегда», – мысленно ответил Викентию Лёня.
– И правильно ли, что она будет по нашим танкам бросать «коктейль Молотова»? Как это соотносится с курсом на национальное возрождение России? – Викентий посмотрел на сценариста с державной грустью.
– Прекрасно соотносится! Мы повернем так хитро, что по танку она не попадет. Зато ее будет соблазнять агент ЦРУ. Она ему сперва даст, а потом, ближе к третьему сезону, поймет, что «Пражская весна» это происки врагов из империалистического окружения. И что ее любовник, агент ЦРУ – бабник и сволочь… Да вы не об этом думайте! Вы думайте сразу картинкой! Красивые лица, коротенькие пальтишки… Бульвары Праги… И – танки! Они лязгают гусеницами и выхлоп у них такой чадный… Фррр! Фррр!
– Танки это хорошо. Но с чехами вы меня не убедили. А нельзя там чего‑нибудь поярче? Ангола, Сербия, Афганистан? – в голосе Викентия уже не слышалось былой уверенности. – И чтобы без мамы? Чтобы сам герой был участником событий?
– Без мамы нельзя, – отрезал Победоносцев. – Половина энергетики глобального сюжета в «Лосте» обеспечена чередой конфликтов типа «отец‑ребенок». А у нас будут конфликты «мать‑сын».
– А «мать‑дочь»?
– Тоже.
– Значит чех… И его мама… Ну а что он, чех этот, делает в поезде Москва‑Анадырь? – Викентий выбрался из кресла, прошелся по кабинету.
– Вот именно! – Победоносцев в радостном возбуждении тоже катапультировался из кресла. – Вот именно! Что чеху делать во глубине сибирских руд? Вроде бы нечего! Поэтому его все пассажиры подозревают. Он становится изгоем. Но потом всех спасает. Это, между прочим, прекрасно согласуется с курсом на борьбу с ксенофобией. Наш мессадж: чехи тоже люди!
«Мессадж» Победоносцев умудрился выговорить почти как «массаж», только с ударением на первый слог.
– Эх, времени нет, совсем нет… – Викентий вздохнул. – Давайте скоренько, телеграфно: что там по загадкам? Люк, другие, «Черная Скала», «дымок»… Как мы весь этот материал переносим?
– Другие будут, без них никак нельзя. Причем у нас будут разные другие, – в который уже раз в голосе Победоносцева послышалась Лёне тягучая нотка страсти: это легковозбудимая душа сценариста оргазмировала от собственного креатива. – Разные другие, – повторил Победоносцев автоэротически.
– Не сложновато?
– Как раз нормально. С одной стороны, сделаем плохих других, – Победоносцев нажал голосом на «плохих». – Ну примерно таких же, как в «Лосте». Кого‑то украдут, кого‑то убьют… Опасные другие. А будут еще такие «птицы Солнца» – мужички, которые стоят на верхушках сосен.
– Ух ты. Стоят? – Викентий, похоже, мысленно поймал кадр и застыл, впечатленный его визуальным потенциалом. – А почему не падают?
– Так в том и хоррор! Иногда они все‑таки падают… Но куда‑то деваются, до земли не долетают. Потому их местные эвенки назвали «птицами Солнца», понимаете?
– Эвенки это что‑то незапланированное, – директор построжел. – Но пока что идем дальше. Люк? Есть у нас люк?
– Наш люк будет получше, чем в «Лосте»! Не люк, а целые ворота в горе!
– Это, по‑вашему, хорошо?
– С одной стороны, близко к оригиналу. С другой стороны, пафосу больше. Ворота все‑таки, не люк.
– А корабль «Черная Скала»?
– Ладья времен Ермака.
– А «дымок»?
– Вместо «дымка» у нас будет «водица». Надо сделать красивый спецэффект. В толще речной воды зарождаются такие серебристые неясные очертания… А потом будто ртуть – шасть на землю! И ползает туда‑сюда…
– Как второй Терминатор, что ли?
– Примерно.
Викентий с сомнением покосился на Лёню.
– Что скажешь? Дорого?
– Дорого. Любые качественные гидроэффекты – дорого. Неважно что: цунами высотой с Останкинскую телевышку или просто рябь на воде.
– Насколько я понимаю, сериал запланирован бюджетного класса "А"? – с нажимом спросил Победоносцев.
Викентий вздохнул.
– Знали бы вы, как горит любая смета…
Леня и Победоносцев обменялись печальными взглядами – обоим было ясно, что смета «Русского „Лоста“» сгорит практически без их участия, или, если выражаться проще, деньги разворуют другие. Хорошие другие или плохие другие – обоим было без разницы.

После утреннего «брэйнсторминга» (каковым величал этот театр коммерческого абсурда Викентий) Лёня почувствовал себя дурно – причем в каком‑то новом, высшем смысле.
Он вдруг осознал, что ему мало платят.
Не в смысле денег – получал‑то он даже по столичным меркам порядочно. А в смысле чего‑то, что в иерархии ценностей стоит выше денег. Может, ему дают мало молока. Того самого, которое за вредность. «За то, что я терплю такое, надо какие‑то особенные бонусы давать…» Косный и вне профессиональной сферы малотренированный ум Леонида затруднялся уточнить его претензии. Что «такое» он терпит? Каких «особенных» бонусов алчет? Тем не менее непорядок в мироустройстве ощущался Лёней теперь, считай, физически. Это как с болезнями внутренних органов: не знаешь что именно болит – почка или печень, но уверен: надо лечиться, потому что дальше так нельзя, потому что это уже сейчас невыносимо, а через год от этого можно вообще сыграть в ящик…
В тот день Лёня, сославшись на плохое самочувствие, ушел с работы на три часа раньше положенного, благо после ухода сценариста Викентия и след простыл.
«Больше не могу… Не могу больше…» – стонала Лёнина душа.
Стоило Леониду начать думать, выражаясь словами Викентия, «о проекте в целом», как к его горлу подкатывал тошный теплый ком, осязательно похожий на шар из разогретого салата оливье с позавчерашнего праздника. В брезгливый ступор вводило уже одно осознание факта: после того как они произведут на свет еще одного непригожего, дурно сложенного, орущего плохой озвучкой мерзостного урода под условным названием «Русский „Лост“», им вновь придется, пыхтя и потея, зачинать, вынашивать и рожать на свет урода нового, младшего братика первого. Не важно что именно это будет – «Русский „Доктор Хауз“», где героя будут звать, конечно же, доктором Домовым, или «Русский „Клан Сопрано“», который Викентий и новый сценарист (в долгий роман с лысым Победоносцевым Лёня отчего‑то не верил) назовут как‑нибудь вроде «Группировка Высокого», и так до полного облебуения, оструения‑охренения, до дьяволического апофеоза, и вот уже трое мосластых чертей волокут душу грешника в ад…
На полпути домой Лёне, педантично рулившему своим отлакированным любимцем Subaru «Лесничок», немного полегчало.
А когда он вошел в квартиру, бродящее внутри омерзение почти отпустило, а ощущение колючей черной пустоты, сочащейся в беззащитный мозг, начало понемногу уходить. Первую скрипку вело теперь предвкушение вечера с мавками.
«Только они и я. Больше никого.»
Мать открыла ему в неглиже. Она любила расхаживать по квартире в трусах и лифчике. Говорила, топят слишком сильно. Уже не раз Лёня по‑офисному деликатно просил мать соблюдать приличия. На некоторое время это помогало. Потом всё возвращалось к прежнему. «Погляди, какой комплект я купила, называется „Анжелика“!» Но в тот вечер Лёня сделал вид, что безобразия не заметил. У него не было сил ни на замечания, ни на – тем более – деликатность.
– Ты сегодня рано! – восторженно воскликнула мать, поправляя широкую бретельку лифчика. – Я еще только тесто замесила… Для кулебяки!
– Кулебяка? Звучит аппетитно, – без выражения произнес Лёня. На то, чтобы улыбнуться, его уже не хватило.
Только оказавшись дома он понял: комар Победоносцев и вампир Викентий все‑таки умудрились выпить из него свои три литра крови.
– Может, тебе пока компотику? Из сухофруктов? Для тебя специально сварила. С черносливом!
– Что‑то не хочется… Мне бы помыться…
– День тяжелый был? – участливо поинтересовалась мать. Ее маленькие глаза жадно горели. Вот сейчас «сына» устроится на табуретке, поместив жирный локоть на обеденном столе, и выложит ей всё‑всё, с подробностями, облегчит душу. А она, его много видевшая мама, скруглит услышанное метким комментарием, исполненным подержанной, но не потерявшей своего алмазного блеска жизненной мудростью: «Это жизнь, мой милый…» или «Не бери в голову, терпенье и труд все перетрут!»
– Угу.
Он стоял под пузырящимися струями душа, глядя в пол между ногами. Кошмарные големы грядущего – доктор Аблов, контрразведчица Устина и харизматичный охотник Хрущ – медленно стекали по его груди, животу, ногам, пробирались в сливное отверстие и удало неслись вниз по канализационным трубам…
Прошло полчаса. Лёня полулежал в кресле, задвинутом в каре из цветочных горшков.
Из воображаемых динамиков лился симфонической Ниагарой воображаемый Стравинский. Мавки неспешно водили вокруг своего изможденного повелителя текучий хоровод, на поддельном сценическом ветру развевались их длинные кисейные шарфы… Вот сейчас они обвыкнутся, осмелеют и такие пойдут тайны, такие эманации!
– Лёня… Лёнечка! – послышалось издалека, из другого мира, где подгорала кулебяка и с низким гулом носились по шахтам лифты.
С болезненным отвращением Лёня повернул голову к двери.
– Сынок мой золотой! – елейным голоском пела мать.
– Да, мама, что? – он всё же заставил себя встать и открыть дверь.
– Ужин готов!
– …
– Кулебяка вышла мировая! С поросеночком! Как ты любишь! Давай‑ка покушаем…
И тут Лёня понял, что никакая кулебяка, никакие блага мира не заставят его сейчас выйти из комнаты, наполненной смыслом, красотой и любовью, в мир, где воды могучей сибирской реки под неумелый писк певицы Максим несут вагон с чехами, а на вершинах таежных сосен стоят, как городовые, «птицы Солнца». И даже под дулом пистолета он не пойдет ужинать, ни за что не отдаст последние золотые крупицы своей жизненной энергии матери, которая, конечно, будет хотеть разговора, шутки, семейного тепла. Пусть лучше он останется голодным, да пусть он хоть сдохнет от голода, но, уподобляясь хитрому туземцу‑эвенку, что обменивает ценную шкурку на ящик одеколона, «чиколонки», обменяет их, эти ценные крупицы, на нечто равноценное – на чистое дыхание чуда и тихий хохот мавок.
– Мам, извини, но я не хочу… Совсем не хочу есть… Прости меня, – быстро сказал Лёня, затворяя дверь.
С каким‑то новым для себя равнодушием он воспринял мамины задверные рыданья. «Будь они прокляты, эти твои цветы!» – кричала Нелли Матвеевна, по‑слоновьи топая ногой.
Чтобы не слышать, Лёня включил «Русское радио».

В тот вечер дверь Лёне никто не отпер, хотя он звонил условленным звоном – три коротких, три длинных. Пришлось искать ключ на самом дне битком набитого портфеля.
«Может она в ванной? Звонка не услышала?» – гадал Лёня, пока ключ хрустел в замочной скважине, обретшей некое злокачественное подобие девственности.
«Может, с кем‑то из подружек несчастье? Например, с Анастасией Львовной, у нее вроде бы сердце?»
Но какая‑то потаенная личность внутри Лёниной личности знала – не сердце тут, не ванная, что‑то другое. Недоброе.
В гостиной горел торшер, освещая притихшую мебель маслянистым желтым светом. Пакета с мусором – ежевечерне мать выставляла его у двери, чтобы утром по пути на работу Лёня донес его до контейнера – тоже на месте не обнаружилось. Материны тапочки образовывали заунывную букву "у" возле подножья шкафа‑купе. И ни одного запаха – ни жарочного, ни стирочного.
«Но куда она могла подеваться в такое время?» Лёня набрал номер мобильного Нелли Матвеевны, но абонент был недосягаем, как гностические небесные сферы.
Гнетущее чувство нарастало.
Дверь за Лёниной недоуменной спиной громко хлопнула – сквозняк. Но откуда взяться сквозняку, когда окна у них всегда закрыты? В своей комнате он никогда окно не открывал – боялся простудить мавок, пользовался кондиционером. В комнате матери давным‑давно заклинило механизм. А балконное окно в гостиной было как всегда плотно запечатано – это Лёня приметил еще с порога.
Сердце запрыгало, в душе что‑то текучее нагрелось, заклокотало – так бывало с Лёней в его густых, воронкой вертящихся ночных кошмарах.
Не снимая ботинок, он бросился в свою святая святых – там, там, чувствовал он.
Его взору открылось страшное.
Окно оскалилось в промозглый февральский вечер.
Все восемь постаментов были пусты.
Самодельные ширмы (каркас из реек, марля), которыми он затенял мавок от жгучих ласк Ярилы, страдательно растопыривали свои переломанные конечности.
Длинные белые люминесцентные лампы – они шли по периметру комнаты – теперь устилали пол хрустким крошевом мутных изогнутых осколков.
В центре стоял табурет, принесенный из кухни. К нему была приставлена швабра.
«На стул становилась. А шваброй шуровала…» – восстановил состав преступления Лёня, сомнамбулически продвигаясь к окну.
Он не мог, не хотел поверить в худшее. И мозг выдавал спасительные версии одну за другой.
«Она забрала их, чтобы продать. Понесла продавать. А чего, любой магазин возьмет такие…»
«Наверняка решила отнести в свою долбаную поликлинику. „Девочки, поглядите, у меня для вас сюрприз! Мой сыночек их сам вырастил!“»
«Она перенесла мавок в свою комнату. Просто взяла – и перенесла…»
Он по пояс высунулся в трубящую автомобильными клаксонами ночь и посмотрел вниз.
Его окна выходили на детскую площадку. Две качели, горка, невнятная скульптурная композиция, окрашенная масляной краской: устремленная ввысь Лиса и виноград, сыпью выступающий, вылущивающийся из каменного монолита. Трепеща, Лёня перевел взгляд ниже.
Два фонаря. Как раз в том месте, где два овала света сходятся… перекрещиваются… лежали… Даже с высоты одиннадцатого этажа Лёня узнал юное тело своей возлюбленной мильтонии, чьи цветы как райский фейерверк. «Милая моя… редкая моя…»
Мильтония Кловеса. Он вспомнил яйцевидные, тесно посаженные псевдобульбы самой искушенной гурии своего гарема и его душа горестно вздрогнула.
Пар валил изо рта, шея и лицо покраснели, а Лёня всё смотрел и смотрел на неправдоподобно пестрые ван‑гоговские мазки тропических цветов в призрачно‑белом искусственном свете.
Вон там лежит она, голубая ванда. Голубой – редчайший цвет у орхидей. Его ванда сорта «Лемел Йеп» принесла бы, возжелай он ее продать, не менее пяти сотен евроединиц. А теперь ее нет. Она умерла. Убита.
Рядом с ней, разметав по чуть занесенному снежком асфальту перегной и торф, обнажив подземные стебли, истекает своей эфирной кровью кудесница диза, своевольная мадагаскарская плясунья.
Леня без усилия воскресил в памяти тот особый наивно‑порочный взгляд, которым приветствовала его диза, когда он входил в комнату. «Может быть, другие выглядят поизысканней меня. Но лишь со мной ты узнаешь, что такое счастье…» – вот о чем шелестели ее мясистые листья.
Резкий порыв ледяного ветра вернул Лёню в реальность.
«Надо что‑то делать…».
Но что?
Позабыв затворить окно, он бросился, как был в джинсах, свитере и ботинках, вон из квартиры, чьи пропорции теперь казались вытянутыми, искривленными виноватой гримасой невольной соучастницы.
Мучительно медленно ехал лифт.
Сосед с шестого этажа, благополучно выгулявший по‑коровьи пятнистого французского бульдога Басю, проводил Лёню длинным сочувственным взглядом. Даже Басе было ясно – где‑то там бушуют обстоятельства чрезвычайной силы.
Пока Лёня обходил свой немалый панельный дом, чтобы добраться до детской площадки, перед его мысленным взором слепящими гоночными болидами проносились воспоминания.
…У каттлеи «Звезда Фукса» (чья инопланетность, несомненно присущая большинству орхидей, была усилена селекционером до уже почти галлюциногенного максимума – выгнутая белая в сизых прожилках, похожих на кровеносные сосуды губа, пять свернутых в трубочку лепестков, образующих звезду) от чрезмерного полива развилась черная гниль. Лёня, с мензуркой в руках, разводит новомодное лекарство, купленное в английском интернет‑магазине. Его каттлеюшка глядит на него с боязливой настороженностью. Она уже давно не цвела, всему виной был лунный свет. Тогда неопытный Лёня еще не знал – каттлея не должна его видеть, и от него тоже следует каттлею заслонять. Днем прячем сокровище от солнца, ночью – от луны…
…Ванилла, она же, по‑простонародному, ваниль, красавица со всегда приоткрытыми губами, живет на пальме, которую специально для нее Леонид лелеет в красивом глазурованном горшке. Цепляется воздушными корнями, карабкается по ее нитчатому, словно бы бурой пенькой обмотанному стволу, всё выше, озорница… Налетает ветер, сменяется кадр: Лёня произвел искусственное оплодотворение желтого, вытянутого цветка. Черешок цветка стал толще, удлинился, стал похож на стручок. «Скажи пожалуйста, будет когда‑нибудь польза от этой твоей ванили? Я читала, ваниль дает ванильные бобы… Вот бы приготовить десерт на настоящих ванильных бобах!» – говорит мать за ужином. Лёня лепечет в ответ что‑то путаное, маловнятное. Он никогда не позволил бы матери употребить в пищу детей прелестницы‑ваниллы. Он не допустит, чтобы часть ее знойного мексиканского волшебства – вот, благоухая чистой эссенцией желания, колышется желтая кисея ее оборчатой юбки – ушла в их белый, стильный шведский унитаз оригинальной квадратной формы…
…Венерин башмачок тоскует без насекомых. Это природа рассудила – башмачок создан для них. В запертой квартире цветущий башмачок чувствует себя красавицей без глаза. Дорогой куртизанкой без клиентов. На дворе май. Разыскав на антресолях свою детскую рампетку, Леонид отправился в лиловеющий сиренью сквер, пленил там дюжину юрких мух и принес добычу домой. Они должны развлечь царевну‑башмачок, как пажи, как фавориты…
"Мать их выбросила… Выбросила… Ревность… Ч‑черт… "
Он сидел на корточках и прижимал к губам розовый, с массивной желтой губой цветок своей любимицы, лелиокаттлеи «Страдивари». Та отвечала ему сладким предсмертным ароматом. А вот два последних – как они радовали его всю неделю! – цветка фаленопсиса, его пальцы осторожно ласкали их поникшие шелковые полукружия.
Вначале он хотел забрать несколько вроде бы уцелевших, хотя и наверняка смертельно озябших цветков с собой. Но потом передумал. «Это будет какая‑то некрофилия… Как если бы жених, зайдя в морг к погибшей невесте, отрезал от трупа ухо и… забрал домой, чтобы в холодильнике потом хранить…»
Однако оставить мавок лежать вот так, зримым напоминанием свинцовой мерзости бытия, чтобы случайные зеваки глядели на их жалостный срам, на стремительный ужас их кончины, он тоже не мог.
Леонид нашел в себе силы подняться на свой одиннадцатый этаж, взять метлу, совок, и мусорные пакеты.
Он похоронил мавок в Битцевском парке.

После трагедии Леонид пил три дня и три ночи.
Пить – по‑настоящему, с богатырской безоглядностью простых русских парней – он, считай, не умел. Но по смутным рассказам друзей, относившихся, кажется, еще к старшим классам школы, помнил, что именно так, с бутылкой водки у красной губы, мужчина должен встречать всякий великий перелом своей судьбы.
Водку Лёня размешивал с пивом по обычаю ерша. Его страшно тошнило.
Как и велел сложившийся у него в голове канон, пил он в одиночестве – заперся на даче двоюродной сестры, старой девы со второй группой инвалидности по имени Виктория – та по первому требованию выдала ему ключ.
Перед тем как начать, он все же позвонил матери на мобильный. Сказал, что уехал в командировку, в тайгу, подбирать локации для «Русского „Лоста“».
Та держалась с квазитеплой вежливостью, свойственной всей своей зубодерной гильдии, а в паузах многозначительно сопела в трубку. И по звенящему призвуку в этом сопении Лёня догадался, что она, во‑первых, нисколько не раскаивается, а, во‑вторых, в эту его тайгу не поверила. В иные дни обман тяжелым грузом лег бы на его мелкую, но щепетильную душу. Но теперь, после этой немыслимой подлости, после этого первобытного зверства, в общем, после того, что она сделала…
Эта фраза («после того, что она сделала…») прокручивалась в его мозгу со зловещей неотвязностью пентаграммы из фильма постхристианских ужасов. Это с нее начинались все его пиво‑водочные мысли. «После того, что она сделала, я просто обязан поджарить себе гренок и поужинать…». «После того, что она сделала, с работы восьмой раз за час звонит Викентий…» «После того, что она сделала, разболелась язва».
Наконец стихийный рационалист Лёня додумался, что неплохо бы сократить это вступление до аббревиатуры: ПТЧОС. Получилось так: «ПТЧОС, я стал совсем одиноким…», «ПТЧОС, близится старость…», «ПТЧОС, не понятно вообще, зачем жить…»
Третий день возлияний выдался трудным.
Пиво закончилось. Водка осталась самая паршивая.
Поначалу он не мог влить в себя ни рюмки. Но потом все же изловчился и кое‑как, с черешневым компотом – трехлитровую банку с поржавелой крышкой он нашел в кладовой – смог выполнить свой поминальный долг.
К вечеру он допился до того, что стал вести воображаемые разговоры со своим ангелом‑хранителем. Ангел косил под шестидесятника. По крайней мере, он называл Лёню «старик», цитировал Окуджаву и утешал этак свысока, иронически. Лёня как бы не утешался.
– Но ведь можно купить новые орхидеи. Взамен старых! Ты ведь неплохо зарабатываешь, старик… Всего лишь деньги, презренные бумажки…
– А матери, которая только что потеряла ребенка, ты скажешь, что можно родить нового ребенка, так?! – сквозь слезящийся прищур кричал Лёня.
– Но ведь это правда, старик… Когда я путешествовал по Фанским горам в арбе, запряженной серым осликом, я видел мать, оползень навсегда унес у нее двоих ребятишек… Да, ее глаза полнились скорбью, но ее душа была открыта будущему!
– Да ты хоть понимаешь, что они были для меня… всем?
– Понимаю.
– Ты хоть понимаешь, что я потерял?
– Да, старик… Понимаю… Работа у меня такая – понимательная…
Эти разговоры Лёня вел до темноты, пока случайно не увидел свое отражение в старом, с черными размывами зеркале, что было привинчено к исподу распахнутой двери допотопного платяного шкафа: высокий, грузный мужчина средних лет с массивным ренуаровским гузном и пробивающейся сквозь темно‑русые кудри плешью, стоит в позе кающейся Магдалины перед креслом, на сиденье которого кое‑как прислонился к подлокотнику бокал с черешневым компотом (на дне плавают две крупных розовых жемчужины), и разговаривает с трехрожковой люстрой времен хрущевской оттепели. А за окном – мертвый океан деревенской ночи.
Увиденное испугало его и отрезвило. Он перебрался на кровать – продавленная сетка, четыре медных шишки на суставчатых опорах – и вскоре забылся муторным сном гастролера.
«ПТЧОС, будильник стоит на восемь…»

Утро выдалось вёдрым. В саду галдели какие‑то птицы – не то грачи, не то эдгарпошные вороны. В допотопном холодильнике «Днепр» с хромированным бивнем ручки было пусто.
Леня вышел на крыльцо своей заемной кельи.
«ПТЧОС, на завтрак ничего нет…»
Календарь в мобильнике сообщил: воскресенье. Лёня надел свою аляску, натянул лыжную, детского какого‑то фасона шапочку с помпоном (подарок матери на Новый год) и поплелся в поселковый магазин, который, как он припоминал, располагался на железнодорожной станции. Очень хотелось есть.
На следующее утро ему нужно было во что бы то ни стало оказаться на работе. А на работе следует хотя бы казаться собранным и сытым, если уж быть таковым отчего‑то не выходит.
«Русский „Лост“», если верить секретарше Полиньке, которой Лёня все‑таки заставил себя позвонить, мол, выздоравливаю, скоро явлюсь, за время его отсутствия успел разбухнуть и отяжелеть на манер памперса. И начал припахивать – на тот же самый манер.
– А на роль Кейт, помнишь, этой девчонки, грабительницы банков, собираются брать Лару Говорову.
– Какую еще Лару?
– Ну дочку Алексея Афанасьевича.
– Дочку же, не любовницу, – примиряюще‑занудно сказал Лёня.
– Так ей тринадцать лет! – давясь возмущением, прошипела Полинька. – Хороша рецидивистка!
– Тринадцать? Впечатляет… И что делать?
– Викентий сказал, твои ребята смогут ее состарить…
– Чтобы качественно состарить тринадцатилетнюю пигалицу моим ребятам придется поить ее абсентом и заниматься с ней сексом лет этак семь без отгулов и отпусков…
Полинька сдавленно хохотнула в трубку. За годы совместной работы она успела привыкнуть к тому, что Лёня никогда не шутит. А он, оказывается, шутит.
– Он имел в виду, спецэффектами состарить… Ну, на компьютере… Подумаешь?
– Я подумаю, – лживо пообещал Лёня.
Сельский продмаг произвел на Лёню неожиданно хорошее впечатление – ремонт, новые витрины, ассортимент… И ни одной живой души. Магазин был рассчитан на залетных горожан – сами сельчане отоваривалась в местах подешевле.
Леня скользнул по ликероводочной витрине взглядом, исполненным искренней брезгливости. Одна мысль о спиртном вызывала у него глубинный рвотный позыв.
Подошел к мясной витрине. Вдумчиво осмотрел пухлые сардельные спирали, непристойно‑розовые, как гениталии, полукружия ветчины, пупырчатые фаллосы сухих колбас… Нет, галантной мертвечины ему не хотелось.
Кондитерский угол: здесь сладкий ракушечник печенья, там – конфеты с ощутимым преобладанием ностальгических марок: «Рачьи шейки», «Ренклод», шоколад «Аленушка»… От взгляда крохи‑Аленушки, исполненного озорной проникновенности, а может от композиции вокально‑инструментального ансамбля «Песняры», что звучала в те мгновения из приемника, настроенного на радио «Мелодия», Лёнины глаза чувствительно увлажнились.
Наконец продавщица – вот уже десять минут она с угодливой улыбкой таилась в углу – не выдержала, прихорошила укладку и выступила на авансцену.
– Вы, наверное, сладенького желаете? – ласково спросила она. – Вот, имеются тортики… Вафельный… Бисквитик…
Леня посмотрел на нее испуганно – за три дня одиночного плавания он успел позабыть, что в магазинах водятся не только продукты, но и продавщицы.
– Да…
– А здесь у нас вот халва… Рахат‑лукум…
Рахат‑лукум… Рахат‑лукум петардой взорвался в дымящемся Сталинграде Лёниной души. Он всегда покупал его для матери, выбирал самый лучший, иранский, с орехами, в сети магазинов «Гурман». Но после того, что она сделала, после того, что она натворила…
В этот момент Лёня окончательно утратил контроль над собой – он закрыл лицо своими большими руками и разрыдался, прямо на глазах у продавщицы, румяной, статной молодухи Наташеньки Бориско.
– Ну что же… Как же так… У вас, наверное, горе? – сердобольно глядя на заезжего москвича, поинтересовалась Наташа. – Вон там стульчик, присядьте, что ли? Да не стесняйтесь вы, не надо…
Лёня послушно сел, высморкался в салфетку, судорожно стиснул руками шапку с помпоном. Затем в бешенстве швырнул ее на пол. По его ноздреватым, тяжелым щекам букашками ползли слезы.
Наташа шустро выскользнула из‑за прилавка. И, в нерешительности помедлив в метре от незнакомца, всё же решилась, заперла магазин. Привычным движением перевернула она химически‑желтую табличку, на аверсе «Открыто», на реверсе – «Закрыто». Теперь – реверс.
Затем она подошла к Лёне вплотную и с целомудренной нежностью погладила его по курчавой шапке русых волос. Волосы пружинили как будто.
Плачущий мужчина напомнил Наташе ее непутевого сынка – восьмилетнего Сашку, который как раз гостил у отца в Минске. От обоих веяло чем‑то незаурядным, чем‑то обещающим и это нравилось Наташе, это было как смотреть перед новогодними праздниками телепрограмму – столько всего будет!
А вечером Лёня и Наташа пили шоколадный ликер, ели принесенные Наташей в эмалированном судке голубцы и скрипели кроватной сеткой. Всё было очень естественно и по‑деревенски беззаботно.
Тикал будильник. Уткнувшись носом в большую, с широким расплывшимся соском Наташину грудь, Лёня думал о том, как похож сладковатый, тяжелый Наташин запах на запах ваниллы. Да что там похож – один и тот же запах! Словно бы сама ванилла вдруг оделась без всякой потери смысла в эту облую веснушчатую плоть… Или точнее так: словно бы ваниллу, погибшую красавицу, обменял он на сродственный ей гибрид.
Наташа же думала о том, что ведь он уедет, как уехали все до него. Что он хороший и добрый, хотя неприспособленный какой‑то, рыхленький. Но в ее мыслях не было ни печали, ни надрыва.

Но на этом история не закончилась.
Под начало Лёни прибыла новая сотрудница – дизайнер Айша.
Она была дочерью чернокожего студента из прогрессивной африканской страны, кажется, Ганы, и некрасивой москвички, близко к сердцу принявшей идеалы интернационализма. Брак быстро распался, студент улепетнул искать счастья в объединенной Германии, где у него оказался родной, что ли, брат. Айша осталась с мамой и бабушкой, чтобы вырасти обычной русской бабой – в меру сентиментальной, в меру основательной, в меру мужелюбивой.
На последнем курсе художественного училища черный папа, годами не проявлявший алиментарной активности, вдруг усовестился и прислал дочери электронный планшет. Подарок пришелся ко двору – Айша забросила краски и холсты и вскоре оказалась среди артистов (этим словом, с ударением на первый слог, производным от английского art, называли в Лёниной конторе всех без разбору рыцарей «фотошопа» и «три‑дэ макса»). Айша работала в комнатенке с прозрачными стенами, справа от мини‑аквариума Лёни. Зарплату тратила на музыкальные диски, завлекательные бюстгальтеры с эффектом пуш‑ап и броскую бижутерию, среди которой выделялись страховидные гаитянские амулеты и массивные позолоченные цепи. На работе не засиживалась. На корпоративе в честь восьмого марта перетанцевала даже самых энергичных шлюх из отдела продвижения… Собственно, вот и всё, что мог сказать о ней ее начальник Леонид Олегович Старцев‑Рязин.
Лёня никогда не думал хоть сколько‑нибудь всерьез о том, нравится ли ему Айша. Поэтому когда он получил с рабочего адреса Айши письмо, состоящее из одного заголовка «Я тебе нравлюсь?» (внутри содержалась картинка с полуголой, в чулках, креолкой, блудливо курящей папироску через мундштук), он два дня не знал что ответить, а потом на всякий случай написал: «Да».
Тем же вечером Айша отдалась Лёне на кожаном диване переговорной комнаты…
Лёня отметил свое вхождение в тайный орден ценителей орального секса трехдневной поездкой в Эмираты. А когда вернулся, Айша вновь осталась на работе допоздна… Иногда, просыпаясь по ночам в своей обшарпанной квартире в сильно удаленном районе столицы – ее он снял сразу по окончании траура – Лёня вспоминал скользящие, всегда чуть влажные прикосновения своей смуглокожей пассии, пытаясь понять, что же именно они ему напоминают. Разгадка была близко, но отчего‑то не давалась. Однажды ночью ему было откровение: венерин башмачок. Сорт, который некогда разводил Лёня, назывался «Магия вуду»…
Лёня сидел на кухне с бутылкой пива и перебирал факты, словно монах намоленные костяшки четок. Царевна‑башмачок была темной, с оттопыренной мясистой губой. Разве не таковы губы Айши, налитые отборной экваториальной чувственностью? Царевна‑башмачок была самой некапризной в его выводке. Да и Айша – аллегория скромности… Замуж и в клубы не просится, подарков не клянчит… Напротив, два раза кормила его ужином у себя дома… На работе делает вид, что незнакомы… Кроткое сокровище! Черный алмаз, но только живой, теплый!
Он редко виделся с Айшей. Раз в неделю или даже две. Свободного времени у него оставалось предостаточно – он даже начал смотреть по вечерам телевизор, что попало, лишь бы не в тишине… Однажды поздно вечером – он как раз жевал глазами «Поле Чудес» – в дверь позвонили.
Первая мысль была: «мать». «Но откуда она узнала адрес? Неужто Виктория проболталась?»
Но нет. На пороге стояла женщина лет тридцати с упругими русыми локонами. На ногах – домашние тапочки с нежной опушкой. Облегающий атласный халат. Этот халат с обильными бело‑желтыми рюшами придавал ей сразу угаданное Лёней сходство с другой мертвой возлюбленной – целогиной гребенчатой. Ее груди, что теснились в V‑образном запахе халата, были округлы и мягки, словно псевдобульбы всё той же целогины. Лёня растянулся в улыбке.
– Здравствуйте… – растерянно сказала женщина. – А где Борис?
– Борис? – Лёня задумчиво потер переносицу. – Какой Борис?
– Ну… Он здесь живет…
– Вообще‑то здесь живу я. Уже два месяца.
– А Борис? – с печальным недоумением спросила женщина.
– А Борис – не живет.
Но женщина отчего‑то не уходила. Она стояла, потупив взор, опушенный длинными ресницами а ля Мальвина, и рассеянно покусывала щедро навощенную алой помадой губу. Она думала о чем‑то своем. Причем делала это медленно.
– Может я чем‑то могу помочь? – спросил Лёня, ну не закрывать же в самом деле дверь вот так, перед задумчивой красивой женщиной.
– Ой… А вдруг можете? У меня там свет вырубило во всей квартире кроме кухни… Уже не в первый раз… Может, если у вас есть время…
– Свет? Я не электрик, конечно. Но в этом деле немного разбираюсь, – заверил гостью Лёня. – Пойдемте поглядим.
Он уже знал, что произойдет дальше. И он радовался. Так и будет оно прирастать – их количество – пока однажды его невест, его мавок, не станет, как и некогда, ровно восемь.

Апрель – июль 2008 

От автора

Название рассказа «Четыре пилота» недвусмысленно указывает на то, кто именно будет нести на своих мускулистых плечах лязгающую сюжетную махину. Однако в центре повествования, на мой взгляд, вовсе не пилоты – Мамонтов, Ниткин, Пейпер и Саржев – но сама авиация (пусть и аэрокосмическая). Самые проникновенные словесные адажио этого текста посвящены ей, посвящены полету и всему тому, что делает его возможным: качествам летательных аппаратов будущего (я называю их флуггерами) и качествам людей с этой техникой, считай, сросшихся. Их дисциплине, дерзости, куражу. Кому‑то, возможно, покажется спорной вставная история о происшествии в военкомате, рассказанная пилотом Мамонтовым своему командиру. Ведь, на обиходный максималистский взгляд, обман мало совместим с вещами по‑настоящему высокими. Я же, как и будущий ас Тихон Мамонтов, полагаю, что настоящая любовь – она как бы превосходит все обстоятельства своего зарождения и самим фактом своего бытия искупает все, что было в ней неподлинного и неблаговидного (в том числе, вероятно, и манипулирование романтическими порывами призывников‑старшеклассников). Ведь и жених не разлюбит невесту, если узнает, что на первом свидании та была в подружкиных туфлях и с накладными ресницами – он сердцем знает: та всего лишь очень старалась понравиться. 
Этот рассказ был написан для сборника «Убить чужого», с большой помпой приготовляемого к главному литературно‑фантастическому событию года – Еврокону‑2008. В сборник были званы писатели, чье творчество, по мнению составителей, наиполнейшим образом представляет современную российскую фантастику. Польщенный и испуганный одновременно, я долго решал, какой же текст поможет мне не потеряться в слепящем сиянии чужих харизм – а в сборнике были представлены и Лукьяненко, и Громов, и Панов – и наконец придумал «Четыре пилота»… 
Добавлю вот еще что: с тех пор прошел год, а я по‑прежнему неподдельно горжусь сценой показательного воздушного боя над Эфиальтом! 

Четыре пилота

Когда вылетали, был вечер по универсальному времени и утро на орбите. Над Киртой, космодромом назначения, входила в силу ночь.
Взвизгнула катапульта.
Перегрузка в шесть «же» волнующе ударила в голову и быстро отпустила. Волна крови прошлась по рукам и ногам, упруго отозвалась печень, мгновенно поднялось настроение.
К положительным перегрузкам Тихон относился положительно.
Краем глаза он успел схватить искристую вспышку – это иней и пыль, которые авианосец выплюнул вместе с его «Орланом», заиграли в лучах местного солнца.
Солнце звалось Асклепием.
Вслед за выходом из катапультного порта последовали семь мгновений невесомости. Затем орбитальные двигатели дали отводной импульс. Авианосец в камерах заднего вида испуганно отпрыгнул назад.
– Доклад, – потребовал капитан‑лейтенант Саржев, командир их пилотажной группы и заодно комэск‑3.
Машина комэска шла впереди по курсу, справа. Еще два «Орлана» отирались где‑то за кормой. Об их успешном старте можно было судить по зеленым иконкам на тактическом экране.
Первым доложился Тихон:
– Здесь борт три‑семь. Все в норме, товарищ капитан‑лейтенант.
В строевую эскадрилью он попал меньше месяца назад и к рутинной механике радиообмена относился бережно.
– Три‑два, норма.
– Три‑три, иду плавно.
– Рад за всех. Поставить автоматику на отработку навигационной задачи, – приказал Саржев.
Включили автопилоты, снова доложились.
С этого момента и до перехода на горизонталь в районе космодрома назначения можно было курить. Автопилот везет!
Курить, впрочем, запрещалось. Впереди простирался битый час ничегонеделанья.
– Так вот история, – сказал Ниткин. – Если командир разрешает, конечно.
– Исполняй, – соблаговолил Саржев.
Историю свою Ниткин начал на борту авианосца. И он не был бы Ниткиным, если бы не нашел для этого самое неподходящее время и самое неудобное место: в ангаре, за полминуты до подачи на катапульты.
Истории Ниткина подчинялись строгому драматическому канону, которому позавидовал бы и Аристотель.
В экспозиции присутствовали лирический герой (Ниткин), девушка и некий барьер, препятствующий взаимному и бурному проявлению чувств. Чаще всего барьером служили прилавок магазина, кассовая выгородка или барная стойка. Но случались и экзотические коллизии: например, рухнувший истребитель. (Ниткин, в отличие от Тихона, воевал.)
Главным элементом завязки служили взгляды, которыми обменялись герой и героиня. Затем следовало стремительное развитие сюжета: ловкая острота, благосклонное девушкино мяуканье, борьба с трудностями, преодоление препятствий, хитроумное уклонение от патрулей во время комендантского часа… Карабканье по лозам декоративного винограда на восьмой этаж общежития… Прыжки в ласточкино гнездо диспетчерской под городским куполом при помощи импровизированного реактивного ранца из двух огнетушителей – благо, на Луне такое возможно; гипотетически.
А один раз Ниткин – или, точнее сказать, его лирический герой – оставил кабину своего пассажирского флуггера на второго пилота и полетел через открытый космос к воздушному шлюзу орбитальной гостиницы, где дожидалась его очередная ненаглядная.
Кульминация у произведений ниткинского разговорного жанра была катастрофическая. Виноградная лоза лопалась. В огнетушителях заканчивалась смесь. В системе охлаждения скафандра открывались течи.
Благодаря находчивости и сметке герою удавалось спасти свою драгоценную жизнь и даже не покалечиться, но вот соединение сердец каждый раз срывалось. Так что мораль у ниткинских историй выходила неожиданная. Получалось, что все его истории – это само христианское «не прелюбодействуй» в химически чистом виде…
Однако, в тот вечер история выбилась из канона, как истребитель «Орлан» – из техзадания Генштаба.
Когда они надевали летные гермокостюмы (в военное время ими стали бы боевые скафандры «Гранит‑2», но сейчас ограничились легкими «Саламандрами» жизнерадостного желтого цвета), Ниткин спросил:
– Кстати, мужики, а знаете, как называется праздник?
– День Колонии, – Пейпер пожал плечами; дескать, «ты бы еще про дважды два спросил».
– А на самом деле? – уточнил Ниткин.
– Что значит «на самом деле»?
– На самом деле – День Мутанта.
– Чего‑о?
– Там целая история. Махаон заносили в Реестр очень давно, по упрощенной процедуре. Недообследовали планету наши ученые в погонах, недоглядели. Прислали сюда колонистов, они тут поселились, начали города строить, рожь с кукурузой сеять. Тритий вырабатывать, литий… Влюбляться, жениться. Дети пошли… Местного разлива, так сказать. Лет через двадцать‑тридцать у детей тоже дети образовались…
«Пилотажной группе готовность номер два», – объявил офицер‑диспетчер.
– Кончай трепаться. Присядем на дорожку, – и Саржев первым подал пример, опустившись на массивный стопорный башмак под носовым шасси своего «Орлана».
Ниткин попал на флот из‑за войны, по мобилизации. До этого он десять лет отлетал пилотом пассажирского флуггера на линиях Солнечной системы. Имел благодарности, пользовался авторитетом в коллективе. Но после очередной своей истории с неуловимой моралью был все‑таки выпорот на общем собрании летного отряда и переведен на Екатерину, где получил малопрестижную должность орбитального перевозчика.
Там, на Екатерине, его застала война.
Ниткину повезло ускользнуть из‑под клонского десанта, попасть на борт последнего транспорта и вернуться на Землю. Потом – Подольская летная школа (специальность – пилот‑штурмовик), звездочки лейтенанта, два месяца войны, «Отвага» за Паркиду…
Под ожидаемое сокращение летного состава после войны Ниткин не попал. Хотя Конкордия подняла лапки кверху, о сокращении поговорили‑поговорили да и забыли. А когда в штурмовом полку Ниткина провели конкурс на лучший пилотаж, он неожиданно показал звездные результаты, легко перефигуряв всех сослуживцев, включая комполка.
За это Ниткину предложили перевод в истребители.
Пилотирование истребителя считалось в ВКС, конечно, работой очень престижной, но всё же – с некоторыми оговорками. Скажем, пилотам‑штурмовикам платили больше, наградные листы на них составляли охотнее и, в конечном итоге, их рост по служебной лестнице шел быстрее.
И все‑таки Ниткин согласился.
Почему? Да потому что «на гражданке» в таких нюансах никто не разбирался и ни о каких штурмовиках слышать не хотел. Военный пилот непременно летает на истребителе с красивой, агрессивной эмблемой. Под носовым обтекателем его боевой машины – распахнутая акулья пасть. Полфюзеляжа залеплено звездочками – по одной за каждого сбитого супостата. Вот это пилот! Ну а Ниткину только того и надо было.
Подводя итог, Ниткина можно было охарактеризовать так: личность, полностью поглощенная своей личностью.
Тихон подумал, что лучше бы Ниткин снова про полет к девчонкам на воздушном шаре рассказал. А он вместо этого – «День Мутанта»… Как бы чего не вышло.
– И вот когда у колонистов на Махаоне пошли внуки, – продолжил Ниткин, – обнаружилась напасть. У каждого второго новорожденного – два сердца. Одно сердце слева, где обычно. А другое – симметрично ему справа.
– Так ты про антроподевиантов, – безразличию Пейпера не было предела. – Про них все знают.
– И что же ты про них знаешь? А, Ваня? – ядовито осведомился Ниткин.
Пейпер носил имя Иоганн, но Ниткин всегда звал его на русский манер.
– Что они существуют. У них два сердца. И, кстати, живут они очень‑очень долго. Еще знаю, что адмирал Канатчиков родом с Махаона. И он тоже антроподевиант.
– А еще?
– По‑моему, достаточно.
– Ага. «Достаточно»… «Живут долго»… Это они теперь, Ваня, живут долго. А тогда мерли, как мухи. Поэтому ты бы лучше слушал старшего товарища и не того. Не особо тут.
– Давай ближе к делу, Ниткин, – попросил Саржев. – Нам в атмосферу скоро входить. Мусор в эфире во время этой ответственной операции я не потерплю.
– А пусть он не перебивает.
– Старший лейтенант Ниткин, приказываю продолжать рассказ!
– Есть!.. Так вот, образовалась у них проблема. Серьезная‑пресерьезная. Потому как дитё, у которого два сердца, жить не хочет. Там внутренний конфликт в нервной системе выходит. И получилось, что колонисты на Махаоне не могут нормально размножаться. Любая пичуга махаонская – может, любая мышь завозная – может, а они – нет. Обидно!
– А я вроде читал, что были случаи на Земле, когда люди с двумя сердцами рождались, – вставил Тихон. – Давно еще. Тысячу лет назад! И жили ведь как‑то.
Ниткин шумно вздохнул.
– Не знаю, где ты это читал. Но только на Махаоне всё было именно так, как я рассказываю… Взрослые вы люди и сами понимать должны, что возникло много вопросов. Как научного, так и организационного свойства. Научные вопросы все были «как?», «почему?» и «что делать?», а организационные – «кто виноват?», «кого сажать?» и «на сколько?». С оргвопросами кое‑как разобрались, а с научными… Стала наша медицина думать как победить слепые силы природы. И, между прочим, думала двадцать лет. А пока она думала, колония Махаон успела поднакрыться медным тазом. В социальном и астрополитическом смысле. Кирта, говорят, стала похожа на Чикаго двадцать второго века – ряды брошенных домов и одинокая милицейская машина перед горсоветом. И уже почти‑почти Совет Директоров подписал указ о ликвидации колонии как постоянного человеческого поселения… Когда некто Зиновий Щербат, уроженец, между прочим, Махаона, но в первом, немутантном поколении, наконец завершил возню в своей лаборатории с генетическими цепочками и математическими моделями. И была у него супруга, Софья Щербат‑Растова. К слову сказать, сестра одного из прапрапрапрадедушек Председателя Растова. Но последнее, впрочем, никак к нашей истории не относится. И вот… Пошли Зиновий и Софья на научный подвиг и зачали ребенка. Безо всякого искусственного оплодотворения, самым прямым и естественным образом. Так сказать, во имя науки и человечества.
– Мораль давай, – потребовал комэск. – Атмосфера уже на носу.
– А какая тут мораль? Смех один! Делают они ребенка – рождается нормальный. С одним сердцем. Делают второго – снова нормальный. Ищут добровольцев – добровольцев нет. В общем, только четвертый отпрыск этих самых Щербатов получился правильный… То есть с точки зрения научного эксперимента правильный, а так – антроподевиант. О двух сердцах. И вот на нем Зиновий Щербат свою методику опробовал – и всё получилось! Мальчик выжил. И вообще, оказался очень здоровым. Назвали, кстати, Махаоном. В честь родной планеты и одноименного мифологического персонажа, который тоже был сыном врача. И сам врачом стал, кстати.
– Махаон Щербат, – произнес Пейпер, как бы пробуя имя‑фамилию на вкус.
Тихон с Саржевым хихикнули.
– Ну и Махаон, ну и Щербат. Ничего смешного. День Мутанта, короче, отмечают в день его рождения. А методика, которую изобрел его отец, была потом стандартизована. Выживаемость антроподевиантов стала почти стопроцентной. И на Махаоне снова все закрутилось‑понеслось, потому что колонисты уже ничего не боялись.
– Что же там за методика, а?
– Ну не методика… Генно‑нейронная технология, если точно. Щербат придумал как при помощи специальных, полезных таких вирусов перепрограммировать нервную систему антроподевианта. Таким образом, чтобы организм воспринимал оба сердца как родные.
– Наука сия зело генна и вирусна есмь, – подделываясь под старообразного муромца, заключил Саржев. – Закрываем радиовахту, товарищи, атмосфера пошла.

* * *

Гашение скорости в атмосфере прошло нормально, но на эшелоне двенадцать тысяч местная весна показала норов.
Их группа в пологом пикировании как раз проходила утренний сегмент терминатора, направляясь на ночную сторону планеты. Асклепий по подбородок ушел в курящуюся недобрыми рыжими хвостами облачную квашню.
– Внимание, турбулентность, – почти хором предупредили Ниткин и Саржев.
Через секунду уже невооруженным глазом стало видно, что хвосты над облаками колышутся, как водоросли на дне беспокойной речуги.
Удар по днищу – будто огромной влажной тряпкой.
Всполошились цифры на указателе угла пикирования.
Да, турбулентность.
– Оставаться на автопилоте! Строго!
Тихону уже доставало опыта, чтобы понимать, что этот приказ адресован в первую очередь ему, ведь Саржев знает: именно опыта Тихону и недостает. Если его «Орлан» сейчас круто заштопорит, только кристальное сознание автопилота сможет вытянуть машину на горизонталь.
Сам Саржев сделает это играючи и вручную. Почти наверняка из любого положения выведет свою машину Ниткин. Скорее всего и достаточно опытный лейтенант Пейпер тоже. А вот относительно Тихона уверенности нет. И не только у Саржева, но и у самого Тихона.
Автопилот, как и ожидалось, в своей спонтанности, непредсказуемости и безупречности мог бы соперничать с лучшими мастерами старорусской борьбы «самбо». А потому автопилот поначалу поддался враждебному натиску. Он не ринулся без оглядки в схватку с аэродинамическими силами, но временно вверил «Орлан» под их начало.
Потворствуя стихии, флуггер вошел в пологий плоский штопор.
С глухим хлопком на бронестекло фонаря навалилась глухая мгла – машина ввинтилась в облака. Мир почернел решительно и бесповоротно.
– Вдобавок еще и гроза… – пробормотал кто‑то в наушниках.
Автопилот больше не желал довольствоваться скоростью пикирования в какие‑то жалкие двести метров в секунду. Он рывком поднял тягу двигателей.
Тихон непроизвольно охнул. Отрицательные перегрузки он, как и любой нормальный человек, ненавидел.
– Три‑семь, что там?
– Норма… товарищ капитан… лейтенант.
– Автопилот ведет?
– Несет.
– Молодца. Доложишь, когда будешь на горизонтали.
– Так точно.
Когда скорость поднялась до трехсот, автопилот на очередном витке штопора поймал момент оптимального распределения сил с учетом направления ветра. Присвистнули газодинамические рули и одновременно с ними, хорошенько встряхнув флуггер, включились маневровые дюзы. Яркая вспышка подсветила изнутри тучевую трясину, которая привиделась Тихону жирной и комковатой, как чернозем.
Разомкнув кружение смертного вальса в размашистую дугу, «Орлан» некоторое время продолжал снижение. Они (Тихон именно так думал – «они»: он, «Орлан», автопилот; их трое) нащупывали нижнюю кромку облаков, которую метеосводка из Кирты обещала довольно высоко, на полутора километрах.
То, что они уже пробили облачность и перешли в горизонтальный полет, Тихон понял только по показаниям приборов, с заметным запозданием. По ощущениям, «Орлан» двигался вверх и притом с креном на правый борт. Это был типичный вестибулярный фантом, ничего страшного. Но Тихону стало обидно: их ежедневно потчуют сеноксом и прочими снадобьями ценой в среднюю медсестринскую зарплату, а в конечном итоге тело всё равно из раза в раз обманывается.
– Здесь три‑семь, иду один двести, строго по горизонту.
После того как Саржев справился о делах у Ниткина и Пейпера, а затем, не дождавшись второго ответа, десятикратно повторил запрос в адрес Пейпера, стало ясно, что лейтенант исчез. По крайней мере, из эфира.
Вот так: вошли в облачность четыре борта, а вышли – три.
Наклевывалось ЧП. И притом серьезное.
Тихон попробовал вспомнить, что на этот счет гласят инструкции о групповых полетах. Не вспоминалось ничего.
Но Саржев был на то и комэск, чтобы знать и помнить побольше Тихона. Он приказал стать на круг ожидания и включить боевые радары.
Затем командир связался с авианосцем и Киртой. По правилам, их группу должны были вести. Соответственно, не одно так другое всевидящее око здешней противокосмической обороны сопровождало флуггер Пейпера – и могло точно указать место куда он упал; не дай бог, конечно.
Треть часа Тихон провел на нервах. Остервенело переключал режимы радара, пробовал докричаться до флуггера Пейпера через запросчик «свой‑чужой», нащупать его обломки на земле инфракрасными сенсорами.
Без толку.
Ему было очень неуютно. С одной стороны, Пейпера уже могло не быть в живых. Сорвался в штопор, психанул, взял управление на себя, попробовал вывести машину вручную, где‑то ошибся и… вошел в землю на сверхзвуке. А учитывая сколько здесь, под ними, рек, озер и болот… Можно и обломков‑то никогда не найти. Эхе‑хе.
С другой стороны, «есть варианты». Например: сорвался в штопор, психанул, взял управление на себя, попробовал вывести машину вручную… понял, что черта с два… катапультировался… нормально парашютировал до земли (нормально? с таким‑то ветром?)… а теперь сидит на кочке, вполголоса матерится, курит, заслонив огонек сигареты от дождя… впрочем, он не курит. Да и насчет кочки вопросы – учитывая сколько здесь рек, озер и болот…
Но не от этого было Тихону неуютно. А от того, что до Кирты еще под тысячу кэмэ, это значит если без фанатизма – минут сорок лету, а сказать «погода дрянь» значит ничего не сказать. И что себе вообще думали флотские метеорологи, которые давали разрешение на вылет? А главное, кто утверждал маршрут снижения прямо через грозовой фронт?
Кто‑кто… Кавторанг Жуков, замкомкрыла по летной подготовке.
– Здесь Саржев. Есть контакт с Пейпером. Его запрос о помощи принят одним из наземных узлов связи. Триста километров от нас на восток. С ним все в порядке, катапультировался, сидит на кочке, курит, ждет спасателей.
– Ну его и занесло, – вздохнул Ниткин.
– Пейпер не курит, – не удержался Тихон.
– Но это еще не все, братцы, – продолжил капитан‑лейненант. – Погода над Киртой резко портится. Окно над космодромом закроется минут через сорок – сорок пять. Я принял решение поднажать. Рванем туда на двух с половиной «эм». Так – успеем. Иначе придется идти на запасной. Это далеко. И погода там тоже не ахти.
– Разрешите вопрос?
– Ну.
– Неужели мы в Кирте можем не сесть? Мы. В Кирте. А, командир?
Ниткин, конечно, намекал на то, что «Орлан», с его великолепными посадочными характеристиками, и Кирта, с ее первоклассным космодромом, были созданы друг для друга. Представить себе ненастье, при котором Кирта закроется на прием, было… было за пределами воображения опытного пилота.
– Предлагаю смотреть на вещи по мере их овеществления, – ушел от ответа Саржев.

* * *

Кирта их не приняла.
Над космодромом ярился шквал. Ливень зарядил такой, что земля, которая в окрестностях Кирты на мгновение выдала себя ниточкой огней вдоль шоссе, сразу же исчезла.
Конечно, привести вслепую флуггер на посадку можно было. Да он и сам пришел бы – для автопилота подобная задача не составляла труда. Но: сцепление колес с полосой в такую погоду было никудышным. При сильных порывах бокового ветра (а порывы были и еще какие) даже «Орлан» в точке касания мог закапризничать. Закозлить, перевалиться со стойки на стойку, зачерпнуть консолью полосу…
Убиться может и не убьешься, но машину угробишь запросто.
– А кому оно надо? – рассудил Саржев. – Можно подумать война.
Не война, это точно. В войну садились и не на такое. Тихону, конечно, не довелось, но наслушался бывалых и учебных фильмов насмотрелся…
– Идем на запасной.
– А может лучше обратно на орбиту? – предложил Тихон. – Там‑то погода всегда летная.
– Обратно на орбиту нам уже топлива не хватит, извини… – Ответ Ниткина прозвучал вызывающе‑весело и по этому признаку Тихон безошибочно определил, что дела действительно плохи.
Он хотел было уточнить насчет топлива, но бросил взгляд на приборы, прикинул, что они далековато от экватора (где первая космическая чуть‑чуть меньше, но этого «чуть» им, пожалуй, сейчас и не хватает для бегства на самую низкую, плохонькую орбиту) и промолчал.
Запасных космодромов было два. У одного полоса была подлиннее, но ветер на маршруте обещал быть встречным, что означало лишний расход топлива. Пришлось выбирать вариант похуже, какую‑то дыру с названием Нерская Губа, с короткой полосой и пометой на карте возле названия населенного пункта нежил ., то есть «нежилой».
Саржев связался с Киртой, запросив разъяснений.
– Они на карте еще законсервир . забыли написать, – сказал он через минуту. – Есть там полоса и приводные маяки, сесть можно. Но космодром выведен из регулярной эксплуатации.
– И что из этого следует? – с обстоятельностью литературного героя полюбопытствовал Ниткин.
– Отставить следует, – проворчал капитан‑лейтенант. И, посуровев, сказал:
– Группа, слушай приказ…

* * *

Персонал законсервированного космодрома ВКС «Нерская Губа» состоял из восьми человек. В их распоряжении имелись шестнадцать машин: буксировщики, топливозаправщики, оружейные транспортеры, один снегоуборщик и один трофейный клонский вездеход для познавательно‑увеселительных поездок в тундру.
Таким образом, ровно по две машины на человека.
– Механизация двести процентов, – Ниткин одобрительно постучал по колесу оружейного погрузчика носком гермоботинка.
На погрузчике их приехал встречать комендант, некто капитан Маканьковский.
Казалось бы, рутинный перелет… Казалось бы, Тихон по сути ничего не делал, никаких решений не принимал… Но он так вымотался, что почти не воспринимал окружающий мир.
Путь от «Орлана» до столовой Тихон провел в полудреме.
Повар космодрома встретил их как родных: обогрел, накормил и чаем напоил.
После ужина милейший Маканьковский предложил «пропустить по сорок капель», но комэск, игнорируя умоляющий взгляд Ниткина, отбоярился:
– Спасибо за предложение. Но я должен провести инструктаж. А потом будем спать, наверное. Сильно из графика выбились…
– Тогда, может, молочка горячего, с имбирем? – Маканьковский из кожи вон лез, хотел быть полезен родным ВКС. – У нас на складе целые залежи, никто не пьет.
Насчет молочка – одобрили.
Маканьковский ушел.
Саржев обвел тяжелым взглядом присутствующих.
Точнее, он попытался изобразить «тяжелый взгляд», но, на самом деле, его незлое лицо было чуть обиженным и очень усталым. Обижался он на глупого Пейпера, а устал от всего вместе.
– Значит так. ЧП с Пейпером это ЧП с Пейпером. А праздник это праздник. Из‑за того, что Пейпер слез с автопилота когда не просили и угробил свою машину, праздник никто отменять не собирается. Новый «Орлан» перегонят с авианосца в Кирту как только позволят метеоусловия. Поэтому завтра нам все равно надо отлетать программу. И притом отлетать на «отлично». Давайте еще раз пройдем по всем пунктам… Слово предоставляется младшим товарищам. Доложи‑ка нам, Тихон.
– Праздник состоит из двух частей. Первая часть атмосферная, вторая – космическая. Мы начинаем над Киртой в девять тридцать пять. Крутим каскад фигур высшего пилотажа. В конце каскада ставим «свечу», набираем высоту и выходим на параболическую орбиту. Вторую космическую мы должны иметь в десять ноль три. К этому времени Эфиальт будет в ракурсе, обеспечивающем оптимальное решение задачи встречи. Таким образом, зоны низких эллиптических орбит Эфиальта мы должны достичь уже в двенадцать двадцать одну. После чего мы производим окончательное торможение, снижение и переход в горизонтальный полет над дневной стороной спутника. Берем курс на плато криовулканов, которое называется… Называется… – Тихон начал краснеть. Больше недели, понукаемый Саржевым, зубрил он эту показушную программу! И все равно!
– Да неважно как, – успокоил его капитан‑лейтенант. – Как оно по астрографии – в туристическом буклете написано. А на летных картах плато – это три номерных квадрата сетки. Автопилот везет, прочее – детали… Ну, валяй дальше, Тихон. Что там, над криовулканами‑то?
– Там у нас запланирован показательный бой с шестеркой «Горынычей» модификации ПР. Это перехватчики из Махаонского Крепостного полка ПКО. Местные, значит. Мы изображаем «синих», то есть коварного условного противника. «Горынычи» – «зеленые», то есть благородные условные наши. Мы обнаруживаем их первыми и подкрадываемся на предельно малых, используя фон местности и маскировочные свойства ледовых вулканов…
Заслышав о предельно малых высотах и вулканах, Ниткин мрачно улыбнулся, но, в ответ на вопросительный взгляд Саржева, только махнул рукой. Дескать, ничего по существу.
– А какие у них маскировочные свойства, кстати? И что это вообще такое? – спросил Саржев, обращаясь к Ниткину.
Бывалый космический волк относился к инструктажу без пиетета. Поэтому ответил капитан‑лейтенанту не как командиру, а как умненькому, но тем и докучливому ребенку.
– Криовулкан это тот же гейзер. Ну, фонтан воды, который бьет под давлением из дырки в земле. Однако, поскольку действие происходит на небесном теле с очень слабой гравитацией, этот фонтан поднимается на огромную высоту. Также, из‑за особых условий, а эти условия называются «жуткая холодина», вода успевает замерзнуть прямо на лету. Откуда и маскировка.
Ниткин замолчал. Похоже, счел свой ответ исчерпывающим.
– Так откуда же? – переспросил Саржев.
– Оттуда, что из земли торчит такая сосулька высотой километров пять. А то и все пятьдесят. И ширины соответствующей. Это уже от тяготения планетки зависит и прочей физики. На Энцеладе вот, возле Сатурна, бывает и шестьдесят километров, и выше. А на Эфиальте, где мы завтра летать будем, от трех до пятнадцати.
Ниткин снова замолчал.
– Да что я все должен из тебя клещами тянуть?! – Саржев вспылил. – Докладывай, старший лейтенант, как положено! Про маскировочные свойства!
– Виноват, товарищ капитан‑лейтенант, но десять раз уже все это жевали… Летит толстый столб воды в космос, летят брызги, разные твердые фракции. Песок, вулканический туф, соли, окислы металлов… Одним словом, непрозрачные для средств обнаружения субстанции, если говорить с точки зрения тактических свойств, – уточнил Ниткин с нескрываемым ехидством. – Из столба воды, как я уже сказал, получается сосулька высотой с Эверест. Если таких сосулек много, они сами по себе неплохо затеняют флуггер от средств наблюдения. Также случается, что тучи замерзших брызг образуют гигантские завесы, которые оседают очень медленно из‑за низкой гравитации. В общем, если грамотно маневрировать, то под прикрытием криовулканов можно подойти к целям довольно близко, оставаясь незамеченным. После чего внезапно атаковать и сбить к чертовой матери!
– Вот. Это по существу. Спасибо за доклад, старший лейтенант. А теперь…
– И вот там, на плато ледовых вулканов, могло бы начаться самое интересное! – перебил Ниткин. – Но не начнется, шкимушгар им в нюх солидоленный!
– Потише, – Саржев предупредительно выставил ладонь.
– А чего потише, я и так тихо! – Ниткин вдруг разошелся не на шутку. – Хорош праздник! У них праздник, а мы мало того что противника изображаем, так нас еще всех собьют по сценарию! Бой должен быть честным! Это значит – без всяких сценариев! Даже если он показательный!
– Ну что я, снова прописные истины разъяснять должен? Сам сказал: десять раз уже жевали. Пресс‑служба флота верно рассудила. Тут одно из двух: либо бой будет похож на реальный, либо бой будет красивый. Ясное дело, что по случаю праздника он должен быть красивым… Для этого каждый маневр обязан подчиняться точному расчету. Такой расчет сделан, все летно‑боевые эволюции заложены в автопилот… И точка. Больше я к этому вопросу возвращаться не намерен… Точнее, нет. К этому вопросу мы сейчас и переходим. Расскажи‑ка нам, Мамонтов, про особенности летно‑боевой программы…
Они поговорили еще минут десять.
Потом Саржев разрешил разойтись.
Ниткин отправился спать. Тихон тоже хотел было отправиться в койку, но вместо этого вышел на улицу.
Было холодно, но ему так даже нравилось.
Спустя минуту за его спиной раздались шаги. Мимо прошел комендант космодрома.
Тихон запоздало отдал честь. Тот не заметил.
Еще через минуту появился Саржев.
– Там комендант молока принес. Говорит, имбирь согревает. Будешь?
– Буду.
– Ну пойдем тогда.
– Вообще‑то действительно обидно, товарищ капитан‑лейтенант, – деликатно начал Тихон.
Саржев вздохнул.
– Чего обидно? Чего тебе обидно‑то? Скажи вообще спасибо, что тебя в пилотажную группу ввели!
– Спасибо, – согласился Тихон для протокола. – Но я вот думал: планету посмотрю, Кирту, показательный бой проведу…
– Ну так и посмотришь. Уже смотришь.
– Да на что здесь смотреть?! На тундру? На панель автопилота?!
– Вам, молодым, не угодишь.
– Понимаете, Леонидвасильич, когда я в пилоты шел… Я о чем‑то другом думал, другого хотел…
– Ну и о чем ты таком думал?
– Думал, буду Родину защищать… И тэдэ.
– Уверен? – капитан‑лейтенант внимательно посмотрел на Тихона. – Прямо так? Родина и тэдэ?
– Ну не совсем так…
– А как?
– Вначале я служить не хотел. Вообще. У меня отец – металлист, технолог субмолекулярной сшивки сплавов. Он мне такие вещи рассказывал! Из сборки центроплана «Горыныча» умел приключение сделать, роман! «Капитанская дочка» рядом не лежала… Ну или только она и лежала.
Саржев улыбнулся.
– Смеетесь?
– Да нет, своего батю вспомнил. Он у меня нормировщик Минкульта. Но тоже как увлечется, начнет руками махать… Глаза горят! Утверждается проект сценария для детского утренника, а он так в тему уходит, будто это «Жизнь за царя» в новой экспортной постановке. Энтузиаст, одним словом…
Тихон вежливо улыбнулся. Он думал, что на том их разговор и закончится.
Обычно ведь как: обратишься к командиру с какой‑нибудь душевной тягостью, он тебя послушает минуты полторы, потом задаст для проформы ничего не значащий вопрос, ты ответишь, он быстро уведет разговор подальше, потом еще минута – и он уже бодро напутствует тебя дежурными словами вроде «Не раскисай, пилот, на то и служба!» После чего следует уже официальное «Можете идти, товарищ лейтенант» – и конец разговору.
Удивительно, но на этот раз Саржев тему держал и объявлять Тихону отбой не спешил.
– Ладно, служить ты не хотел. Хотел в гражданский вуз. Инженера получать. Верно?
Тихон кивнул.
– И что помешало? Не поступил?
– «Не поступил»… У меня еще в девятом классе было приглашение на льготное поступление. Из питерского политеха! В десятом, кстати, дослали такое же из Харькова. Там авиакосмический очень престижный. Так что без вопросов все было. Но после десятого класса вызвали меня в райвоенкомат…
– Зачем?
– Так всех вызывают же.
– А! Всеобщая! Точно…
– А вас что – не вызывали?
– Нет. Обязательный призыв через год после моего выпуска ввели… Так что мимо меня… А что там, кстати? Я не особо в курсе.
– Да такое… Медкомиссия, собеседование, определение наклонностей, симуляторы…
– Симуляторы?
– Упрощенные армейские и флотские тренажеры. Сильно упрощенные. Это я сейчас понимаю. А тогда казалось, что очень сложно. И очень непривычно было.
– И что, много?
– Много, целое крыло райвоенкомата под них отведено. И они, как наши, тоже трансформеры. Вот, скажем, военком спрашивает: «Где хотел бы служить?» Допризывник отвечает: «На авианосце, конечно». Тогда тебе включают симулятор, скажем, ангарного техника. А потом еще и пилота… А на закуску – вахтенного офицера…
– И вахтенного?
– Если попросить – могут. Ну, я от нечего делать тоже брякнул «хочу на авианосце». Не все ли равно что говорить, если служить не собираешься? А авианосцы часто по визору показывают…

* * *

Дверь за Тихоном мягко затворилась и он вновь очутился в прохладном вестибюле военкомата.
Затравленно огляделся. Возле буфета кишмя кишели такие же как он – старшеклассники. Но ни одного знакомого лица Тихон не приметил. Впрочем оно и понятно, его родной 10‑"Б" уже отстрелялся, в зале симуляторов он был предпоследним.
После симуляторов Тихон чувствовал чудовищную усталость.
Голова гудела – как на годовой контрольной по алгебре. Мышцы натруженно ныли, ну прямо тренажерный зал. Хотелось пить.
Тихон подошел к автомату с напитками и сунул в щель мамину платежную карту. Девичий голос автомата («Почему у автоматов с минералкой всегда женские голоса, а у сигаретных – мужские?» – пронеслось в голове у Тихона) невпопад пожелал приятного аппетита.
Но не успел он насладиться текучей прохладой «Ангары», как его тронула за плечо женщина с голубой военкоматской нашивкой на рукаве.
– Мамонтов? Тихон?
– Да, так.
– Вам пора на собеседование, – не глядя на него, женщина протянула Тихону несколько листков, еще теплых после принтера. – Вот ваши результаты. Если майор Крячко спросит, покажете ему. Пойдемте.
Они шли по узким, кофейно‑белым коридорам к кабинету майора Крячко, который располагался в самом дальнем закуте северного крыла, на первом этаже.
Женщина впереди привычно стучала каблуками‑конусами. Ноги у нее, и это Тихон сразу заметил, были довольно полными, и даже черные чулки полноты этой не скрадывали. Тусклые волосы его проводницы были стянуты в тривиальный конский хвост. Синяя прямая юбка, белая блуза мужского покроя. Никаких украшений, не считая золотых часиков на пухлом запястье.
«Небось, супруга какого‑нибудь тутошнего майора. Жена, мать, и все такое», – с тоской подумал Тихон. Ему нравились совсем другие женщины. Те, что водились на страницах журнала «Мир балета».
– Здесь. Присаживайтесь, ожидайте. Майор скоро вернется. Туалет – в конце коридора.
Женщина ушла. Еще некоторое время затухал мерный звук ее шагов.
Тихон огляделся. Кабинет майора Крячко имел номер 112 и располагался в уютном тупичке.
В тупичок выходили еще три двери.
Одна с перечеркнутым человечком – «не входить», рядом туалет и еще один кабинет – некоего майора Тулина.
Если верить светящемуся электронному табло возле двери, майор Тулин, как и майор Крячко, на рабочем месте отсутствовал.
Напротив стояли четыре стула. Тихон уселся на тот, что был крайним справа.
Закрыл глаза. Он не чувствовал волнения.
Множество раз во сне и наяву он репетировал, что скажет майору на собеседовании.
Мол, приглашение из политеха, хочу быть инженером. Уверен, что буду полезен Родине в этом качестве…
Он даже с отцом советовался как лучше сказать, хотя обычно обращений к отцу избегал, поскольку каждый раз выходило, что тот во всем, даже в мелочах, разбирается лучше, и это Тихона уязвляло… Отец уверял, проблем быть не должно. В общем, собеседование – чистая формальность.
Дальнейший жизненный путь виделся Тихону подозрительно отчетливо. Поступление. Пять лет студенчества – с дальними туристическими походами, дружескими попойками и зубодробительными сессиями. Потом диплом. Он постарается, чтобы его разработка запомнилась всей комиссии. Распределение на престижный оборонный завод. Интересная работа с высоким окладом. По выходным – на велосипеде в лес, вечером – оперный театр. Он будет ходить в театр обязательно с цветами, и однажды он все‑таки прорвется за кулисы…
Неведомыми тропами мысль Тихона спустилась с балетных высей к майору Крячко. Какой он? Сколько ему лет?
Почему‑то Тихон представлял себе майора родным братом школьного военрука Анатолия Казимировича по прозвищу «Козявыч». Наверняка такой же тугодум, подкаблучник и завзятый читатель иллюстрированного еженедельника «Жизнь и ловля пресноводных рыб»…
Вдруг Тихон с неудовольствием осознал, что начинает волноваться.
Со стороны коридора послышался гулкий звук шагов.
«Майор Крячко, – Тихон невольно напрягся. – Сходил кофейком заправился… Небось нелегко целыми днями одно и то же талдычить…»
Однако, Тихон ошибся. Это был не майор.
Высокий, осанистый, с правильными чертами лица незнакомец ненадолго остановился возле кабинета «111» , где обитал загадочный майор Тулин.
Вполголоса бросил «Добрый день» и сел – через два стула от Тихона. Форменную фуражку он положил рядом.
На Тихона повеяло туалетной водой. Знаток парфумов различил бы в легком ветерке запахи базилика и зеленого мандарина в начальной ноте, ароматы шалфея, пачули и сандала в «ноте сердца», а также беспризорные летучие излучения кокосового молока, аниса и бергамота, а различивши, экзальтированно воскликнул: «Да это же „Яр для мужчин“! Диких денег стоит!»
Тихон в ароматах не разбирался, ничего такого не воскликнул, но все же почуял: перед ним щеголь.
– Добрый день, – пробормотал он в ответ.
Некоторое время они сидели молча. Тихон с мнимой непринужденностью покачивал носком спортивной туфли. Тем временем его сосед извлек из портфеля папку с фотографиями формата 20х30 и принялся вдумчиво их изучать, чему‑то своему улыбаясь.
Пользуясь тем, что сосед поглощен своим занятием, Тихон принялся украдкой его разглядывать.
Нашивка с загадочной аббревиатурой «ОАКР 9»…
Погон с одной звездой между двумя просветами (Тихон не знал что эта звезда означает; лейтенант? майор? капитан первого ранга? уроки Козявыча не шли впрок)…
Красивая темно‑синяя форма…
Китель, брюки, рубашка – с иголочки, тщательно выглажены (стараниями матери, которая с детства приучала его к «самостоятельности», Тихон знал: это нелегко – выгладить брюки и особенно рубашку!).
На правой руке офицера – часы, механический хронометр «Стрельников и сыновья». По странному совпадению именно эта модель красовалась на рекламном щите напротив школы №50, родной школы Тихона, уже полгода.
«А ничего они там зарабатывают, в своих… окопах? танках?»
Тихон как раз задумался над тем, к какому виду вооруженных сил принадлежит офицер, когда тот неожиданно оторвался от фотографий, обернулся к Тихону и вперился в него цепким, но в то же время располагающим взглядом.
– Не желаешь взглянуть? – предложил он.
– Давайте, – сразу согласился Тихон. – Скучно тут ужасно! Все жду, жду…
Офицер передал ему снимки. На них озорная русоволосая девочка лет семи, а с ней женщина, вот такие как раз нравились Тихону, худощавая, с умным лицом и волнистыми каштановыми локонами, покоряли ледовый дворец «Юбилейный». Вот они фланируют по диагонали катка, крепко держась за руки. На девчоночьем лице – умильная печать сосредоточения. Следующий снимок: женщина шнурует девочкины коньки. А вот малышка делает пистолетик на исчерченном чужими спиралями льду.
– Мои, – горделиво произнес офицер. – Жена, Евдокия, тренер по фигурному катанию. Международного класса, между прочим! А дочка еще только учится, малявка.
– Красивые фотки, правда, – признал Тихон, возвращая снимки. – Вселяют оптимизм…
– Они? Они да… вселяют… А ты чего такой кислый? Оптимизм закончился?
– Собеседования жду.
– С пониманием… Куда метишь? Можно угадаю? Небось, в войска связи? Уж больно у тебя лицо умное! Или на звездолет, в экипаж? – бездонные серо‑голубые глаза офицера лучились неподдельным интересом. Теперь, когда он повернулся к Тихону вполоборота, тот смог рассмотреть значок с цифрой «10» на левой стороне груди соседа, орден Боевого Знамени и крылатый значок.
«Крылышки… Пилот?.. Ага, военно‑космические силы!.. Значит, космический волк…» – На подобные умозаключения его скромных познаний в фалеристике еще доставало.
– Мне свояк, майор Тулин, я его как раз дожидаюсь, как‑то жаловался: призывники, дескать, в пехоту категорически не хотят. А ведь там хорошие условия! Бытовые – так вообще отель четыре звезды по формуле «все включено». А пацанам подавай космодромы! Ну да что это я… Не даю тебе рта раскрыть… Так все‑таки, куда хочешь?
– Да я… Я, собственно, никуда не хочу… – Тихон почему‑то опустил глаза.
Офицер озадачено нахмурился.
– В смысле?
– Ну в смысле не могу… Поступать буду. В политехнический.
– Тогда понятно, – сдержанно кивнул офицер.
После ответа Тихона он как будто потерял к нему интерес – изменил положение тела, сложил руки на груди и смолк.
Вначале офицер критически рассматривал носки своих безупречно вычищенных ботинок, неожиданно элегантных, с вытянутым, как морда каймана, носком. Затем принялся устраивать в добротном замшевом портфеле уже виденные Тихоном фотографии. После вынул офицерский планшет с двуглавым орлом на крышке, как будто намереваясь поработать, но потом отчего‑то открывать его раздумал и пристроил на сиденье рядом с собой, подложив под фуражку. Вперился в стену.
Тихон чувствовал себя разочарованным. Ему так хотелось поговорить со статным, интеллигентным космолетчиком, женатым на тренере международного класса. Даже профиль у офицера был располагающим – смелая линия носа, классическая линия скулы, загорелые округлости щек, густые брови…
– Извините, а какое у вас звание? Одна звезда на погоне – это много? Такая у меня неосведомленность…
– Если подумать, к чему тебе осведомленность в этих делах? – заметил офицер подчеркнуто толерантно. Словно хотел намекнуть, что хотя вот лично он, он считает, что разбираться в знаках различия следует всякому грамотному человеку, но своего мнения никому навязывать не станет. – Ты же служить не собираешься… Но если интересно, то капитан третьего ранга.
– Ого!
– Между нами, ничего особенного. Да и не за званиями я в армию шел.
– А за чем? – не сдержался Тихон.
Офицер наморщил лоб.
– Знаешь… Трудно припомнить точно, что я там думал в свои восемнадцать лет, но кое‑что я помню отчетливо. Очень хотелось мне, брат, нестандартной биографии… Чтобы не как у всех. А как в фильмах. И чтобы с оттенком высшего значения.
– «Не как у всех»? – удивленно переспросил Тихон. Для него армия ассоциировалась в первую очередь с уравниловкой, с презрением к личности, с приматом безликого, бездушного, над особенным и подлинным, то есть именно со стандартом. О чем это он, о какой «нестандартной биографии»? Тихон спросил об этом у офицера без обиняков.
– Уравниловка, говоришь? Презрение к личности, говоришь? – офицер оживился.
Тихон кротко кивнул.
– А вот я тебя спрошу: твоя личность когда‑нибудь рассекала вакуум со скоростью сто километров в секунду?
– Нет.
– А ледяные вулканы твоя личность видела? А восход семи лун одновременно?
– Ну… Что‑то такое… По визору.
– А в подводных гротах Вибиссы твоя личность бывала?
– Вибиссы? Но как?! Она же еще не колонизирована! – Тихон лихорадочно вспоминал что он знает об этой сравнительно недавно открытой чудо‑планете. О ней писали все научные и научно‑популярные журналы, включая даже «Свиноводство и овцеводство», мол, несравненное богатство фауны, цивилизация разумных земноводных, феерические атмосферные эффекты, лагуны с розовой водой…
В седьмом классе закадычный приятель Тихона Лёха Коровин, отличник и зубрила, даже реферат подготовил по географии: «Планета Вибисса. Затерянный рай»…
– Вот именно. Не колонизирована. И никогда не будет, между прочим. Потому что населена разумными существами. А мы все равно с мужиками там по ведомственным путевкам каждый год отдыхаем. Имеется на Вибиссе одна база, специально для нас, для военфлотских, рядом с исследовательским комплексом… Охота там, правда, запрещена. Зато на скутерах по розовым волнам погонять, в гротах понырять – это сила!
Капитан заулыбался, поправил кобуру на поясе и принял вольяжную позу.
– Или вот, допустим, будни. Возьми рабочего. Идет он каждое утро на свой завод. Что его там ждет? Ну сенсоры‑датчики, ну кнопочки‑окошечки, ну рожа управляющего, да еще, пожалуй, в столовой официантка Люба подмигнет, но это по праздникам. И все. А у нас? А у нас небо. Величественные шлейфы туманностей. Громокипящие метеоритные потоки. Романтика покорения. Буйство скоростей. Космическое одиночество и космическое братство. И кажется, Бог он тут… прямо тут… Страх и трепет. Восторг!
– Ну… это ведь не у всех, наверное… – проронил Тихон и с тревогой посмотрел на табло возле кабинета майора Крячко. А вдруг хитрюга‑майор незаметно прокрался в свое логово и теперь на табло вопит красная надпись «Входите»? Больше всего Тихон боялся, что этот веселый разговор оборвется на полуслове.
– Кто смел – тот и съел. Знаешь такую поговорку?
– Да.
– Просто понимаешь… Люди делятся на смелых и несмелых. Смелым в армии хорошо, несмелым – не очень…
– Я, наверное, несмелый по характеру, – сказал Тихон с грустной усмешкой.
– Откуда информация?
– Ну… я сам так думаю…
– «Сам думаю…» – передразнил его офицер. – Это у тебя что там за бумажки? Результаты?
– Тестирование. Симуляторы. Весь фарш.
– Дай‑ка сюда, – попросил офицер и вперился в распечатку. – Так‑с… Ну это понятно… Это тоже. Ага, вот они, данные… Кстати, чувство габарита у тебя отменное, хоть сейчас в пилоты… Координация тоже ничего. Реакцией впечатлен. Спортом занимаешься?
– Да… Ну то есть как сказать… Ходил на секцию настольного тенниса… Семь лет занимался латиноамериканским танцем, даже на чемпионат России ездил, – сообщил Тихон и зачем‑то покраснел. Он был уверен, это не впечатлит офицера. Но он ошибся.
– Румба‑сальса? Ух ты! «Анита‑креолка, по кромке прибоя пойдем мы с тобою, с тобою!» – напел офицер. Это был мотивчик самой популярной ламбады сезона, ее с утра до ночи крутили на канале «Мелодии и ритмы Западного Полушария», на школьных дискотеках и даже в общественном транспорте. – Уважаю! Теперь и ежу понятно, откуда у тебя координация и чувство габарита… Так… Что тут у нас дальше? Опять какая‑то ерундистика… А‑а, вот они, результаты психологического тестирования. Смотрим… Та‑а‑ак… Что ты говорил, со смелостью проблемы у тебя? Не правда это! Аллертность – восемь из десяти, быстрота принятия решений – семь из десяти. Самостоятельность мышления – о‑о, девять из десяти. Что такое КУР, напомни? Ах, этот… коэффициент умственного развития… Целых сто восемьдесят! Логично, ты же в политех намылился… Это я к чему веду? К тому, что не надо на себя наговаривать, Мамонтов Тихон. Объективно, с точки зрения науки, все у тебя в порядке с характером. Уж поверь, у меня в эскадрилье разные субчики попадались, в характерах я разбираюсь.
– Ну… может не в смелости дело… – замялся Тихон. – Просто не нравится мне почему‑то армия.
– Что ж… Насильно мил не будешь, – вздохнул офицер. – Да я тебя и не агитирую. В военно‑космические академии и без тебя конкурс такой, что мама дорогая… Просто хочется, чтобы ты понял. Что‑то такое, важное…
Тихон кивнул. В голове у него было пусто и гулко. В тот момент он ничего не понимал. Кроме одного: если бы у него был старший брат, похожий на этого офицера, жить ему было бы в миллион раз легче.
Он так увлекся своими мыслями, что не заметил, как в тупичке появились двое: майор Тулин и майор Крячко. Тулин тепло обнялся с капитаном и пригласил его в кабинет. Крячко юркнул в свой.
Тихон замешкался. Разговорчивый капитан устраивал в портфеле планшет, выполненный по последнему слову технодизайна, мурлыча под нос «Аниту‑креолку».
– А как зовут‑то вас? – набравшись храбрости, спросил Тихон. Он уже держался за ручку двери, но какая‑то неведомая сила его не отпускала.
– Михаил… Бугримов! – серо‑голубые глаза офицера лучились жизненной силой и необоримым природным обаянием. – Приятно было познакомиться, – добавил он, сделал два шага к Тихону и… протянул ему свою широкую руку для рукопожатия.
А потом было собеседование у майора Крячко, апатичного бледного сухаря лет сорока пяти. Никаких неожиданностей на собеседовании не случилось, кроме одной: дочка майора, художественная фотография которой томилась на стене кабинета, оказалась учительницей рисования в школе №50, Тихоновской родной школе. «Посмотгите на эту чагующую аквагель», – говорила она, трогательно картавя. Все у нее было «чагующим», даже мятные леденцы за семнадцать копеек.
Нетвердым шагом Тихон шел домой через сквер имени Первого Салюта, а вокруг цвел сиренями и щебетал соловьями дивный майский вечер.
Волосы его были взлохмачены, узел галстука комично болтался на груди, как у пьяницы с карикатур, сумка едва не волочилась по земле.
Но Тихону было не до того. Он думал о том, какой трудный ему сейчас предстоит разговор. Шутка ли дело, убедить мать и особенно отца в том, что поступать не в политех нужно, а в Военно‑Космическую Академию имени Савицкой.
«Вот войду – и прямо из прихожей скажу, твердо так: поступаю в Академию!»

* * *

– В общем, товарищ капитан‑лейтенант, – сказал Тихон, – я пошел в армию за чудом.
– За чудом?
– Да.
– Ну и как?
– Пока никак.
– Ясно. Вот что я тебе скажу, Мамонтов… – Саржев запрокинул голову и влил в рот последние капли молока из кружки. – Впрочем, нет. Ничего не скажу. Считай, что я скучный, унылый карьерист и сказать мне нечего.
Встретив разочарованный взгляд Тихона, Саржев улыбнулся и добавил:
– Не обижайся. Спать пошли. Вставать рано придется.
И действительно, поспать удалось хорошо если часа четыре.
Для начала им пришлось перелететь из Нерской Губы на космодром Кирты. Садились они перед рассветом, поэтому города толком не рассмотрели.
Кроме топлива их «Орланы» принимали в Кирте учебно‑боевые ракеты, лазерные пушки и имитаторы поражения. Без всего этого вторая часть выступления – показательный бой над Эфиальтом – был бы лишен главного: зрелищности.
Озаренный вспышками проблесковых маячков, на летное поле выкатил ЗИСовский вездеход «Буян». Лавируя между могучими заправщиками и станциями комплексного обслуживания, он затормозил возле борта три‑один – командирского «Орлана».
На «Буяне» приехало начальство: зампред горсовета Карина Бессмертная и Юрий Языкан – комментатор канала «Русновость».
Тихон, который на время заправки сошел на бетон размяться и подышать свежим воздухом, видел, как те о чем‑то коротко переговорили с Саржевым.
Через пару минут «Буян» тронулся с места и заехал навестить на стоянке «Орлан» Ниткина. Затем пришла очередь Пейпера и, наконец, высокие гости подъехали к Тихону.
– Юрий Языкан, – комментатор протянул Тихону маленькую, но крепкую ладонь.
– Бессмертная, – представилась женщина в коротком кремовом плаще и тоже по‑деловому пожала ему руку.
– Младший лейтенант Мамонтов. Извините, что в перчатке, – смущенно улыбнулся Тихон. – Скафандр разбирать не имею права.
– А вы галантный, – сказала зампред горсовета; получилось это у нее как‑то на удивление неигриво, серьезно. Тихон не нашелся что ответить, но от него и не требовалось, потому что зампред сразу взяла быка за рога.
– Мне ваши коллеги уже много чего рассказали, теперь ваша очередь. – Она покосилась на экран своего крошечного планшета. – Вот этот Пейпер – это же он вчера разбил свой флуггер?
– Да.
– Но все‑таки для него прислали новый флуггер? И его не побоялись поставить в программу? Он ведь полетит сейчас с вами, да?
– Да… Полетит, наверное.
– А вы считаете, что это правильно?
– Я считаю, что раз командование так решило, значит правильно.
– Вот видите, – Бессмертная обратилась к Языкану, – они все в сговоре.
– Военфлот, – бывалый комментатор пожал плечами. – Там это называется не сговор, а субординация.
– Так вы считаете, Пейпер не убьется прямо на наших глазах? – вопрос зампреда был адресован Тихону.
– У нас такие разговоры не приняты, извините, – Тихон построжел (это удалось ему немногим хуже, чем комэску).
– Да не волнуйтесь вы, Карина Евгеньевна, – вступился за военфлот Языкан. – Они же все время на автопилоте…
Тихон метнул на Языкана испепеляющий взгляд. Хотя комментатор был по существу прав, сейчас он допустил серьезную оплошность. Ну нельзя непосвященным гражданским так прямолинейно и грубо раскрывать тайны высшего пилотажа!
– Что? – не поняла зампред.
Языкан, к его чести, безошибочно расшифровал сообщение, закодированное во взгляде Тихона, и поспешно сдал назад:
– На автоприводе, я хотел сказать! Здесь, на космодроме, стоят приводные маяки. Другие источники опорных сигналов находятся на орбите. Вместе они создают идеальные навигационные условия…
– И погода сейчас отличная, – ввернул Тихон. – Не та, что была ночью.
– Ну хорошо. То есть вы обещаете, что праздник пройдет четко по сценарию?
– Лично я буду стараться, – уклончиво ответил Тихон.
– В таким случае, – строгое лицо Карины Бессмертной неожиданно озарилось белозубой улыбкой, – с праздником вас, младший лейтенант Мамонтов! С Днем Колонии! По этому случаю от лица всех жителей колонии я вручаю вам памятный подарок – глобус Махаона, отлитый из осколков конкордианских бомб и снарядов!
К счастью, глобус оказался куда меньше, чем средний школьный. Вещица из темного металла размером с теннисный шарик весила ровно столько, чтобы ее приятно было держать в руке.
Всякая железка была способна поднять Тихону настроение – это качество он унаследовал от отца.
– Спасибо! – искренне поблагодарил он, улыбаясь в ответ.

* * *

Взлетели.
– Что эта суровая особа сказала, командир? – спросил Ниткин у Саржева.
– Как обычно. День Колонии – хорошо, срыв программы – плохо. На нас надеются и так далее.
– А тебе, Ваня?
– А я вообще не слушал. Только кивал и умное лицо делал.
– А мне сказала, что я галантный, – похвастался Тихон.
Ниткина это задело за живое.
– Ничего себе! – возмутился он. – Почему это ты галантный?
– Потому что молодой и красивый, – рассудительно заметил Саржев. – А мы с тобой старые военфлотские жопы, нас под слоем космической пыли уже не видно.
– Вот‑вот, – чувствовалось, что Ниткин на удивление рад такой квалификационной оценке. – Вот‑вот. Не салаги какие‑нибудь.
Кирта, столица колонии Махаон, была начисто разбомблена клонами во время войны. Жители успели уйти из города. Там остался только окруженный танковый полк, отклонивший предложение о почетной сдаче в плен.
Ради красоты жеста клоны уничтожили этот полк авиаударами такой силы, что их хватило бы на целый танковый корпус.
Теперь, тоже ради красоты жеста, Кирта не только отстраивалась по довоенным чертежам с точностью до цвета кровли, до фонтанчика для питья перед подъездом, но сверх того опоясывалась новым кольцом бульваров. Их названия прославляли звездолеты‑герои: Трехсвятительский бульвар, Ушаковский бульвар, бульвар «Резвого», бульвар «Камарада Лепанто». На бульварном кольце намеревались поселить семьи военфлотцев восьмой эскадры, которую перебазировали на Махаон после таинственного исчезновения планеты Грозный.
Чащоба разновысоких строительных кранов была разграфлена просеками восстановленных проспектов, вдоль которых поднимался подлесок законченных, но еще не заселенных домов. Там, в самой Кирте, пока никто не жил – кроме строителей и всевозможных монтажников. Коренное население довольствовалось огромным временным лагерем в районе космодрома.
Всё это они увидели, пока по широкой дуге обходили город, направляясь к своим благодарным зрителям.
Наконец за северной окраиной Кирты открылась гигантская пустошь, обнесенная яркой разборной изгородью. Толпы горожан колыхались вдоль ограждений, алкая зрелищ.
И зрелище пришло.
Четыре титанировых чудища, крылом к крылу, закрутили над пустошью такую программу, что Языкан едва успевал выплевывать в комментаторской скороговорке названия фигур высшего пилотажа и групповых эволюций.
И ничего не случилось. Ровным счетом ничего страшного. А только – волнующее, чарующее и зовущее в небо.
А потом «Орланы», первыми поддавшись собственному зову, вонзились в синеву, прошили ее без труда и – исчезли.
– Я никогда не видела такой… такой красоты, – пробормотала Карина Бессмертная.
Микрофон зампреда по чьей‑то халатности оставался включенным и потому ее слова слышала вся Кирта.
Смех и аплодисменты.
– А наш праздник продолжается, друзья! – напомнил Языкан. – Не спешите расходиться! Сейчас вы увидите выступление скоростного театра на колесах «Кубанские автоказаки», а затем при помощи телепроекторов мы сможем наблюдать!.. настоящее!.. космическое!.. сражение!.. над ледяными вулканами Эфиальта!

* * *

За первой точкой либрации системы Махаон‑Эфиальт к их пилотажной группе прицепился пестрый кортеж. Стая флуггеров‑репортеров телевизионных компаний, невесть чья прогулочная яхта, разная спортивная мелюзга и два планетолета пограничной охраны.
Репортеры профессионально притерлись к «Орланам» почти вплотную.
– Снимают нас, да? – спросил Пейпер.
– Еще бы! – в два коротких слова самолюбивый Ниткин умудрился вложить столько гордости, будто снимали исключительно его. В Колонном Зале Дворца Собраний – как минимум.
– А что они будут делать, когда мы выйдем на плато криовулканов?
– Мне плевать, честно говоря.
– А мне любопытно, – вклинился Тихон. – Товарищ капитан‑лейтенант, как они съемку вести собираются? Там даже просто лететь рядом опасно. А уж ракурсы выгодные искать…
– Не следишь ты, Тихон, за событиями в мире, – с командирским снисхождением в голосе заметил Саржев. – А между тем, после войны наш флот сдал в аренду с правом выкупа несколько тысяч единиц специального оборудования. В числе прочего, Комитет Информации приобрел разведзонды «Пеленгас». По военным меркам они уже устаревшие, но оптика на них – отличная. Этими беспилотниками нас и сопроводят. Если репортерам ума достанет зондов не жалеть и запустить побольше, я думаю, со съемкой всё у них склеится.
Незадолго до перехода на эллиптическую орбиту планетолеты погранохраны отогнали телевизионщиков и праздных летунов в сторону.
Истребители изменили траекторию.
Скользнули по орбите Эфиальта.
Снова подработали маневровыми.
В свободном падении просели до высоты сто десять…
Высота семьдесят…
Уполовинили скорость.
Сорок…
Эфиальт перестал быть ярко блестящим шариком. Больше не был Эфиальт и перевернутой крутобокой миской с абстрактными узорами: голубое черт знает что на белом фоне.
На них надвигалась серо‑синяя твердь. Иссеченная моренами, битая метеорами, закопченная вулканами – в пределах видимости не ледяными, а самыми настоящими, с огнем и серой. Всё это страшное, чуждое, внечеловеческое, забытое Богом на второй день Творения, вырастало из пустоты неохватной стеной и загораживало «Орланам» полмира.
Сохраняя текущую скорость, флуггеры должны были разбиться вдребезги в ближайшие три минуты.
Страшное – страшно, пугающее – пугает.
Хуже всего стало, когда передние маневровые дюзы снова дали тормозной импульс. Минус четыре «же».
Падение серо‑синей стены на голову бедного Тихона рывком замедлилось. Но очередной каприз вестибулярного аппарата внушил лживое: флуггер пришпилен булавкой к центру Вселенной и по беспомощной четырехкрылой козявке вот‑вот прогуляется ледяное пресс‑папье Эфиальта.
Еще один тормозной импульс, длинный.
Минус шесть «же».
Полубочка.
Нос вверх. Маршевая тяга. Короткий подскок.
Коррекция по крену.
Коррекция по тангажу.
Малая тяга на всю посадочную группу.
И только после этого виртуозного арпеджио, сыгранного автопилотом на многочисленных дюзах, «Орлан» перешел из отвесного падения в горизонтальный полет, продолжая при этом держать свое место в строю. Справа впереди – Саржев, еще правее – Ниткин. Слева сзади – Пейпер.
Картина мира от перехода в горизонталь изменилась разительно.
Из падающей стены Эфиальт превратился в более‑менее приемлемую местность  под крылом. Трехмерная карта на навигационном экране проросла сопками, искривилась древними расщелинами, развернулась скатертями промерзших до дна озер.
Тихон включил поиск внешнего целеуказания. Навестившая его мысль была проста до наивности: если телевидение действительно использует для съемок флотские разведзонды, их видеосигнал должен уверенно декодироваться «Орланом».
И действительно, парсер почти мгновенно обнаружил восемь новых источников информации и зарегистрировал их под временными псевдонимами.
«Интересно, додумался еще кто‑нибудь до этого или нет? Саржев, если и додумался, то не стал. Ребячество, дескать. А ребячеств от Саржева не дождешься… Ниткин? Ниткин ушлый, Ниткин может. Пейпер? Пейпер сейчас, наверное, вообще заснул.»
Совсем скоро над близким горизонтом Эфиальта выросли верхушки ледяных вулканов.
На самом деле, это были никакие не «сосульки», а скорее плюмажи из страусиных перьев. Каждое перо поднималось над поверхностью Эфиальта на несколько километров и распушалось ближе к вершине.
Описать картину можно было двумя словами: неустойчивое великолепие.
Но неустойчивость, хрупкость, эфемерность ледяных колоссов были обманчивы. Каждый из них мог простоять и несколько лет, и несколько веков.
Залогом тому служили малая сила тяжести и почти полное отсутствие атмосферы. Вулканические выбросы формировали в приземном слое Эфиальта разреженный газовый бульончик, но он быстро улетучивался. По этой причине «переменная атмосфера» Эфиальта хотя и существовала в статьях астрографов на правах одного из потешных казусов мироздания, но служить рашпилем для выступающих элементов ландшафта уж никак не могла.
Внезапно обрушить ледяное перо было по силам только могучему удару. Такие коллизии обещались либо со стороны сравнительно крупных метеоритов, либо от близкого криоизвержения. Но и в этом случае падение подрубленного ледяного ствола растянулось бы на несколько часов.
Что же касается «плановых» падений, то они происходили под влиянием корпускулярной и микрометеоритной эрозии. Потоки крошечных частиц материи годами подтачивали ледяные столпы. Рано или поздно в самом сокровенном, одному лишь сопромату наперед известном месте, ледяной массив своим весом наконец‑то одолевал собственную же прочность и вот тогда колосс низвергался. Но снова же: низвергался беззвучно, сонно, долго‑долго.
«Орланы» сбросили скорость и, подчиняясь летной программе, развернулись в строй фронта.
– Группа, внимание! Мы выходим на рубеж. Всех прошу еще раз проверить основные бортсистемы.
Ниткин, Пейпер и Тихон доложили, что всё у них хорошо. Саржев, однако, настаивал:
– Если у кого‑то малейшие неполадки – еще не поздно попроситься домой. Справимся втроем. И даже вдвоем, если потребуется.
– Да полная норма, сказали же. Полетели, командир! – Ниткину не терпелось.
– В таком случае, даю обратный отсчет на активацию боевой программы. Код восемь восемь ноль. Пять… Четыре… Три… Два… Один… Поехали!
Тихон набрал 8‑8‑0 и началась война.
Вся их четверка, которая к исходному рубежу подползала на черепашьей скорости, резко прибавила тягу и устремилась вперед.
Причем, непрерывно набирая скорость, они одновременно с этим начали споро снижаться. Выражаясь незамысловатым языком бытовой физики, они падали.
Показания альтиметра прошли отметку «полкило» и продолжали уменьшаться.
Теперь стало видно, что ледовые поля расчерчены вдоль окраин плато широкими оранжевыми и лиловыми полосами. Какое астрофизическое чудо стоит за этим оставалось только догадываться, и Тихон догадывался: никакого чуда нет, а есть скучная объяснительная теория насчет естественных фотосолей, выброшенных извержениями и неравномерно меняющих цвет под лучами Асклепия.
Альтиметр показал «катеньку» – высоту в сто метров. По понятиям иных планет и иных флуггеров это означало гарантированное крушение аппарата.
Не будь Тихон кадровым пилотом, он бы замандражировал. Но его учили, первое: командир всегда прав. Второе: наша техника – ой какая надежная. Третье: пока автопилот катает, можешь спать, потому как автопилот самая наинадежная техника и есть. Вдобавок, он правее любого командира.
Днищевые дюзы заработали, вычитая из скорости снижения расчетные доли. Некоторое время «Орлан» продолжал проседать, пока вертикальная скорость не вышла аккуратно в ноль. К этому моменту альтиметр показывал треть сотни – усредненно. Бугры и всхолмья, которые проносились под ними, заставляли цифирки быстро скакать туда‑сюда.
Это был классический проход на сверхмалой. Несмотря на мизерную плотность химеры, которая именовалось переменной атмосферой Эфиальта, реактивные выбросы двигателей сформировали мощный спутный след и выбили тучи ледяной пыли. Тучи эти вздыбились за кормой да так и остались висеть эффектными пышными куртинами. Чтобы рассосаться им требовались долгие часы.
– Красиво катаешь, командир, – оценил Ниткин.
– Стоило иначе огород городить, – Саржев, кажется, наконец‑то начал получать удовольствие от полета и оттаял после вчерашней размолвки с Ниткиным. – Смотри внимательно, дальше будет лучше.
Тихон принялся перебирать картинки, которые транслировались «Пеленгасами».
Сейчас он видел то же самое, что уходило на борт флуггеров телеканала «Русновость», а оттуда отфутболивалось в Кирту. В Кирте технические редакторы, подглядывая в текст сценария и прислушиваясь к конферансу Языкана, на лету ловили лакомые куски видеоряда и передавали их в эфир на публичных частотах «Русновости».
На первой камере – неразборчивая туфта. Куда‑то не туда этот пеленгасик заплыл‑залетел… А может и сломался вовсе. Он, конечно, флотский разведзонд, но длительное складское хранение кого хочешь доконает…
Вторая камера, описывая плавную дугу, давала общую панораму плато. Зрелище познавательное, но сейчас Тихон искал нечто вполне определенное, а это нечто в поле зрения камеры отсутствовало.
Третья и четвертая камеры дублировали вторую.
Пятая и шестая показывали их группу, которая четко, «по нитке» входила в створ, образованный двумя ледяными перьями.
Приятно, конечно, полюбоваться собой со стороны, но… Тихон переключился дальше.
А вот и искомое. Камеры седьмого и восьмого «Пеленгасов» вели объект атаки. «Горынычи» беспечно фланировали вдоль противоположной, восточной стороны плато, изображая полнейшее неведение о приближении агрессора.
Тихон прочесал эфир и нашел частоту «Русновостей». Кабину наполнил бархатистый, державный голос Языкана.
– …на предельно малой высоте. Как видим, «синие» показывают завидное летное мастерство.
Под «синими» проходила их группа «Орланов».
– А это наш истребительный патруль. Он держится средних высот, чтобы увеличить зону радарного покрытия. Но плато криовулканов служит плотной преградой! Это позволяет «синим» подкрадываться к противнику незаметно. Предоставит ли внезапность решающее преимущество шайке воздушно‑космических разбойников?..
Тихон выключил аудиоканал. Скучно. Пока – скучно.
– Начинаем выход на боевой курс, – предупредил Саржев.
«Орланы» энергично подпрыгнули, стали на правое крыло (сугубо ради внешнего эффекта, никакого аэродинамического смысла в маневре, само собой, не было) и повернули на три румба.
Не возвращаясь в горизонтальное положение, они дошли до следующей узловой точки и прокрутили замедленную полубочку. То есть: сперва перевернулись полностью, подставив брюхо лучам Махаона, а затем довернули еще на девяносто градусов вокруг продольной оси. В итоге получилось, что «Орланы» перевалились с правого крыла на левое. Затем изменили курс на семь румбов и только после этого начали горизонтироваться.
Дистанция до объекта атаки в ходе всех этих маневров сокращалась и теперь составляла сто километров. С ма‑аленьким хвостиком. Через пару секунд хвостик отвалился.
Саржев прокомментировал:
– Легли на боевой. Прошу выполнить поиск, опознавание, распределение и захват целей.
Логично. Тихон вручную перевел радар в боевой режим, остальное проделала автоматика.
Пошло питание на учебно‑пиротехнические ракеты «Гюрза‑УП». Их головки самонаведения быстро вышли на штатную мощность, пообщались с бортовой электроникой и произвели собственный захват целей.
Но чтобы это случилось, предварительно поработала система «свой‑чужой». Будь «Горынычи» истребительного патруля опознаны как «свои», автоматическая блокировка запретила бы захват целей.
Однако же, истребители над плато были «чужими», «гостями», «бандитами», «нарушителями», «аспидами». Для цели, игнорирующей кодированный импульс бортового запросчика, существовало много названий, но суть была одна: это недруг, это – чужой.
Теперь достаточно было одного нажатия кнопки, чтобы четыре ракеты понеслись к «Горынычам» – ради все той же пресловутой зрелищности они заранее договорились стрелять только щедрыми залпами.
Саржев:
– Ну что, у всех есть захват?
– Да.
– Да, товарищ командир.
– Есть захват.
– В таком случае… приготовиться к пуску!.. пуск!
Ракеты рванули к «Горынычам», как зачуявшие добычу борзые.
Теперь, насколько Тихон помнил сценарий, должны были произойти, одно за другим, такие события.
Пару‑тройку «Горынычей» они «сбивают» первым залпом. Те, распыляя облака яркой аэрозоли из подкрыльевых имитаторов, изображают беспорядочное падение.
Затем «Орланы» выпускают вторую порцию ракет.
Находчивые пилоты уцелевших истребителей каскадом противоракетных маневров условно спасают свои неусловные жизни. Ракеты проходят мимо.
После этого группа «Орланов» должна отвернуть в сторону, в глубь плато криовулканов. По условиям игры они делают это для того, чтобы избежать обнаружения с борта «Горынычей».
Однако те, оправившись от неожиданности, их быстро вычисляют, накрывают ракетными залпами и, догнав уцелевших, добивают из пушек.
В итоге, все «Орланы» считаются сбитыми. Уцелевшие геройские «Горынычи» под одобрительный конферанс Языкана крутят свою небольшую пилотажную программу. Исполняют, так сказать, танец победы над поверженными врагами – и на этом лётная часть праздника считается благополучно завершенной.
Всё это Тихон усвоил в ходе многочисленных инструктажей. Выходило, он приобрел память о будущем, память, которой в настоящем бою нет и не может быть. И это, казалось бы, должно было расхолодить его, расслабить, превратить в безучастного надзирателя над автопилотом.
Однако, нет. Бой был ненастоящим, но – боем. Сверхвнимательность, чувство габарита, «многомерное зрение», позволяющее видеть разом весь тактический организм боя, включились одно за другим, подчиняясь вбитым за годы обучения рефлексам.
Выпустив вместе с остальными вторую четверку ракет – от чего «Орлан» стал легче примерно на одну сотую, – он ощутил спинным мозгом, как скорость машины приросла столь же малозаметными долями. Но этого хватало, чтобы маячащий впереди чуть слева по курсу ледяной столб, покрытый яркими лиловыми потоками фотосолей, перестал смотреться экзотической красивостью и начал восприниматься как реальная опасность. Если курс не изменить в течение… прямо сейчас его надо менять, немедленно!..
Автопилот, впрочем, знал это не хуже Тихона. Их группа мягко повернула, оставляя препятствие слева. При этом реактивная струя из дюз пейперовского «Орлана» резанула по стволу ледового пера, ствол вздрогнул и начал едва заметно крениться.
– Внимание! Только что с авианосца передали: к Эфиальту приближается метеор. Он идет не к нам, ударит в ночную сторону планетоида. Сделать ничего нельзя, предлагаю никому не дергаться, оставайтесь на автопилоте. Авось пронесет.
«Да подумаешь, метеор, – отмахнулся Тихон. – Вся толща Эфиальта нас от него закрывает. Мы и ухом не поведем.»
Его внимание всецело поглощали каналы седьмой и восьмой камер, по которым сейчас шли самые сливки боя.
На «Горынычах» летали настоящие мастера фигуряжа и выпендрежа из Махаонского Крепостного полка перехватчиков. Пилоты‑перехватчики действовали только на ручном управлении, благодаря чему каждый был волен лихо импровизировать на свободную тему. При этом все они делали примерно одно и то же. «Сбитые» падали и кувыркались, потому что считались сбитыми, а уцелевшие падали и расшвыривали ловушки, потому что изображали противоракетные маневры.
Языкан растерял всю степенность и державность. Теперь он вещал в нарочитой, захлебывающейся манере спортивного комментирования. Нагнетал интригу и пафос.
– Борт пятьдесят восемь теряет высоту!.. Он падает! Пилот не может запустить двигатели!.. Все магистрали разорваны осколками!.. Вы можете видеть, как топливо вылетает в пустоту! Его прямо выбивает в вакуум под страшным давлением!.. Оранжевый шлейф за машиной – это и есть топливо! Пусть меня поправят наши асы, но это конец!.. Это полный коллапс! Он выходит из кадра… И мы возвращаемся к борту пятьдесят два… Он все еще цел… Вы помните, ему повезло, ракеты взорвались далеко за кормой! Сейчас мы можем видеть с каким искусством, с каким мастерством, я бы сказал с филигранной точностью он уходит от последних ракет, выпущенных агрессором… Кстати! Посмотрим, чем же сейчас занят агрессор!
А что «агрессор»? Истребители группы Саржева, сбавив скорость, плыли через заколдованный ледяной лес, сквозь мир молчания, резких теней, черных провалов и белых прогалин.
– Даже нашим камерам нелегко отыскать их… Вот они! Вот! Они в нашем видеозахвате! Феноменально! Четверка воздушно‑космических бандитов, сохраняя строй, на большой скорости выходит из боя! Неужели они уйдут безнаказанно?! Неужели наши соколы не поквитаются за сбитых товарищей?!
Да уж, «на большой скорости»…
«Орланы» ползли черепахами. Здесь, в самой гуще окаменевших фонтанов, было тесновато, не разлетаешься.
К тому же, от них требовалось подставиться под ответный удар «Горынычей» и притом подставиться поскорее – не стоило размазывать бой во времени. Драматургия живого эфира штука требовательная, против нее не попрешь.
Если бы не сценарий шоу, если бы шла война, если бы вместо «Горынычей» они имело дело с клонскими «Абзу», группа Саржева действовала бы иначе. Используя замешательство противника, «Орланы» свечой поднялись бы над белыми метелками криовулканов. Оттуда, с высоты, они в пологом пикировании вышли бы на флуггеры врага – и расстреляли их почти в упор еще до того, как пилоты успели сообразить, кем и откуда они атакованы.
– Нет, наши асы не из тех, кто отказывается от преследования! Три исправных «Горыныча» делают «горку»… Я уверен, они включили поисковые радары на полную мощность! Ну‑ка, послушаем их рабочие частоты…
После этих слов Языкана в эфире раздался настойчивый, громкий треск.
– Да, так и есть! Вы слышали «голос» поисковых радаров наших истребителей! Клонские пилоты во время войны называли его «шепотом смерти»! Это потому… Вы уже наверное догадались, дорогие товарищи!.. Потому что «если ты слышал его, если ты слышал этот шепот, значит ты труп» – так говорили мне немногие выжившие клонские пилоты, которых я интервьюировал на прошлой неделе!
«Ну артист! – восхитился Тихон. – На ходу ведь сочиняет! Ну не могли, никак не могли пресс‑офицеры пропустить в сценарий такую чушь.»
– Они догоняют… Уверенно догоняют агрессора! Да оно и не удивительно! На наших «Горынычах» установлены новейшие двигатели эм сто девятнадцать! Равных этим двигателям нет ни у одной державы мира! Так что легко понять, отчего агрессор не может оторваться от преследования наших перехватчиков!
Такие же точно двигатели стояли и на «Орланах». Тихон ухмыльнулся. Языкан ему не нравился, но вдохновенность заливистого вранья впечатляла.
– Дистанция стремительно сокращается! Я полагаю, можно стрелять! Чего ждут пилоты? Стреляйте, товарищи офицеры! Стреляйте!!!
Языкан был прав. Станция защиты задней полусферы предупреждала о том, что «Орлан» Тихона сопровождается чужим, недоброжелательным радаром.
– Конечно, они не слышали меня, но ракеты запущены! – ликовал Языкан. – Для тех, кто не успел заметить как это произошло, мы сейчас показываем пуски в замедлении. Вот эти вспышки – результат срабатывания вышибных зарядов. Ракеты «Гюрза» упакованы в специальные…
– Импакт, – коротко передал Саржев то, что ему сообщили с борта флотского флуггера‑разведчика.
Тихон от неожиданности вздрогнул. Заслушавшись Языкана, он совсем забыл, что поступала информация о подходе метеора.
– Хорошая у него скорость была, – сказал Ниткин. – Не успели предупредить, а он уже грохнулся.
– Да, быстрый метеор. Наверное, интерстелларный… Кстати, прошу обратить внимание, что «Горынычи» применили по нам оружие. Имитаторы поражения сработают на условно подбитых машинах автоматически, но на всякий случай сообщаю, что по сценарию сейчас собьют борт три‑два и борт три‑три. Борт три‑два мы вчера потеряли, сегодня вместо него три‑восемь, но сути дела это не меняет.
«Три‑два, три‑три, три‑восемь… Значит, я пока еще живой!» – обрадовался Тихон.
Бац!
Бац!
Все взрывы в вакууме были искусственно озвучены для телетрансляции ради вящего эффекта. Поэтому Тихон слышал как ракеты «поразили» флуггеры Ниткина и Пейпера.
– Ракеты настигли агрессора! Прекрасное зрелище! Вы, конечно, знаете, что вероятность прямого попадания ничтожна! Ракеты поражают цель готовыми убойными элементами, которые разлетаются при взрыве! Поток таких элементов накрывает цель! Сейчас вы видели, как были смертельно ранены два флуггера‑бандита! Через пробоины они теряют воздух!.. Тритий!.. Рабочие жидкости реактора!.. Я думаю, их пилотам сейчас несладко! И правильно! Так и должно быть с каждым, кто посягнет на истребительный патруль Российской Директории!
«Мы с Саржевым – на очереди», – Тихон вздохнул.
Флюктуацию в движении «Орлана» он почуял еще до того, как о ней сообщили скачки показаний курсового контролера. На пол‑ладони вверх, на полпальца вбок. А ведь среда, способная внести такое возмущение в траекторию флуггера, теоретически отсутствовала.
«Что это было? Прямое попадание учебной ракеты? Очень сомнительно…»
На самом деле, виноват был метеор, который разбился на ночной стороне планетоида. Скоростные ударные волны прошли через твердую кору Эфиальта и через жидкую горячую мантию.
Гидравлический удар выбил ледовые пробки в районе старых извержений.
Плато вспотело облаками пара и водяной пыли.
«В одном из таких облаков меня и тряхнуло, – определил Тихон. – Странно, что не случилось ни одного свежего криоизвержения.»
И вот пожалуйста.
Прямо по курсу – необъятный фонтан воды, пронизанный красными и охряными змеями! От основания веером разлетаются темные комья чего‑то горячего. Упаси Бог столкнуться с ними! Плоскость оторвет – глазом не успеешь моргнуть! Ну а если такая лепешка угодит в лобовое стекло, так и вовсе пиши пропало.
Саржев перепугался не на шутку:
– Всем сняться с текущего режима автопилота! Это категорический приказ! Выходим на вертикаль!
Комэск стремился немедленно убрать всех своих подчиненных с плато. Сделать это по‑настоящему быстро можно было лишь одним способом: лететь строго вверх, оставляя зону природного бедствия за кормой.
Языкану об импакте ничего не сообщили. А может и сообщили, но он решил не отвлекать внимания зрителей. Комментатор продолжал вытягивать разваливающийся репортаж на чистой импровизации. На то и профессионал.
Две «сбитые» машины больше в кадр не давали, сосредоточились на пока еще уцелевших истребителях Саржева и Тихона.
– «Горынычи» пустили в ход лазерные пушки! Но агрессоры достаточно опытны для того, чтобы не подставляться! Еще бы! Каждый пилот хочет подороже продать свою жизнь! Даже если этот пилот служит неправому делу и нападает исподтишка!
Тихон, выполняя приказ Саржева, поставил своего «Орлана» на дыбы. Он хотел сразу дать максимальную тягу. В этом случае он оказался бы над самыми высокими ледовыми перьями через несколько секунд. Однако на фоне звездного неба – там, где распушались верхушки замерзших фонтанов – творились пугающие безобразия.
Мириады обломков – многотонные кружева, раскидистые ветви‑щупальца, ажурные пластины, тонкостенные пузыри, волокна – расползались в стороны от «родительских» стволов.
Обломки эти не летели, они именно ползли. Тихону показалось, что он всматривается во тьму глубокого провала – там, на дне, стоит черная вода, отражающая звезды, и в этой воде плавают невесомые белые хлопья.
Резонанс разнес вершины ледяных перьев вдребезги – вот что это было. Но какая разница что было, если то что есть  можно назвать как угодно – небом в алмазах, или сном наяву, или чудом, – но, как ни назови, ради этого стоило жить, это было началом того, ради чего стоит жить, и у Тихона захватило дух от восторга.
Восторг восторгом, а он все же оставался пилотом – или, точнее, стал в тот миг настоящим пилотом – и он прибавил тягу. Плавно, на две десятых. Ворваться в роенье обломков на космической скорости – самоубийственно.
– Тут пошли помехи… – Языкан изворачивался из последних сил. – Вероятно, незапланированный сюрприз космоса. Что ж, бывает… Мы плохо видим агрессоров… Нет! – Комментатор воодушевился. – Камеры захватили одного из них! «Горынычи» тоже видят его! Выстрел! Еще выстрел! Невероятно! Попасть из такого ракурса! Вы видите, подбитый бандит движется вертикально вверх, это явно по инерции! Можно с уверенностью сказать, что пилот убит! Великолепно! Остался только один! Где же он?!
«Убит» был Саржев.
А электроника Тихонова «Орлана», между тем, продолжала трудиться.
Парсер предупредил Тихона об опасности на выбранном курсе.
Затем поставил в известность о захвате одной цели… Двух целей… Трех целей… Определил все три цели как «чужие»… Ну еще бы!
«Горынычи», которые только что расстреляли флуггер Саржева и продолжали по инерции двигаться вперед, оказались почти точно в зените над Тихоном. По космическим меркам они находились невероятно близко.
Парсер «Орлана» обнаружил их по факелам двигателей и взял на сопровождение. Это было надежней любого радара, точность такого захвата была самой высокой и промахнуться было невозможно.
Об этом парсер тоже Тихону сообщил. А также и о том, что его флуггер, похоже, облучается бортовыми радарами «чужих». Однако устойчивого захвата у них нет.
Пока нет, а в любую секунду появится – это Тихон даже не подумал, это он просто знал. Равно как и то, что над Наотаром, Паркидой, Землей, Цандером, Сатурном, Махаоном – везде – долг русского пилота: убить чужого.
Он нажал на гашетку лазерных пушек.
Имитатор первого «Горыныча» выбросил желтый шлейф.
Имитатор второго «Горыныча» выбросил красный шлейф и прибавил порцию пиротехнических шутих.
На третью цель Тихону просто не хватило лазера. Он разрядился полностью, следующих выстрелов следовало ожидать лишь через несколько секунд.
– Не верю своим глазам! Я не верю! – Пожалуй, это был первый случай в практике Языкана, когда профессиональная наигранность аффекта соединилась с искренним «охренеть‑можно». – Какой предательский, подлый, но и красивейший удар! Несколько снайперских выстрелов – и два истребителя «зеленых» выведены из игры! Мы обязательно посмотрим этот эпизод в замедлении, но сейчас давайте дождемся конца поединка! Один на один! Кто – кого? «Синий» или «зеленый»? Пилот «Горыныча» или пилот вражеского флуггера?..
«Теперь меня выгонят из военфлота. Я сорвал программу. Меня точно выгонят.»
Конечно, это еще не повод для самоубийства. Вовсе не повод! И все же Тихон сделал то, от чего отказался всего несколько секунд назад – с предельно возможным ускорением бросил машину вверх, к звездам, засыпанным ледяной крошкой.
Риск – смертельный. Но только так Тихон получал шанс сбить третьего и последнего врага.
– А вот и он! Наши камеры отыскали его машину! «Синий» мчится вверх! Что он делает?!
Отсчитав до пяти, Тихон убрал тягу и положил «Орлан» набок.
– Что он творит?!.. Не могу поверить! О, да это настоящий ас! Вы поняли его маневр? Он ориентировал машину в сторону противника! Теперь он изготовился стрелять! Сразу же, как только поднимется над верхушками криовулканов! Пилот «зеленых» только сейчас сообразил, что происходит, он поворачивает свой флуггер на противника… Кто выстрелит раньше?! Кто быстрее?!
Удар‑хлопок по корпусу и громкое шуршание – будто «Орлан» волокут за крыло по галечному пляжу.
Значит, машина прошла через облако ледяного крошева. И ее, конечно же, зацепило.
Они выстрелили одновременно.
– Немыслимо! Последний «Горыныч» сбит! Он сбит! Но сбит и нападающий! Абсолютная ничья!
«Нападающий сбит? Я сбит? – поразился Тихон. – С чего это он взял?»
Ему пришлось повозиться с опросом бортовых систем, чтобы понять: одна из ледяных глыб пробила четырехметровую сардельку подвесного имитатора, что и привело его в действие. И теперь за его «Орланом» тянется широкий пушистый хвост ядовито‑зеленого цвета.

* * *

Саржев отделался лишь самыми формальными фразами.
Поздравил всех с благополучным окончанием показательного боя.
Порадовался за Пейпера и Ниткина, которые увели свои «Орланы» с плато криовулканов без единой царапины.
Когда Тихон доложил, что все системы работают нормально, но поврежден имитатор, что привело к его несанкционированному срабатыванию, Саржев сдержанно сказал: «Это я вижу.»
– А так, вообще‑то, сбить меня ему не удалось, – добавил Тихон без тени раскаяния.
– Поздравляю, – выдавил Саржев.
Но Тихон понимал: вот сейчас сядут они на авианосец – тут‑то он и выхватит. На всю катушку выхватит.
И вот они сели.
Из кабины Тихон выбирался поначалу неохотно. Но потом пожурил себя за малодушие, споро перебросил оставшиеся тумблеры в положение «выкл», лихо выехал из‑под днища кабины, не покидая пилотского кресла, и спрыгнул на ангарную палубу.
Капитан‑лейтенант Саржев уже дожидался его. Он смерил Тихона пресловутым «оценивающим взглядом», после которого иногда дают в морду. Чаще, правда, не дают – все‑таки, русские, все‑таки, офицеры.
– Михаил Бугримов, значит… «Нестандартная биография»… Интеллигентный щеголь… – сказал Саржев. – Так называемый кап‑три по фамилии так сказать Бугримов… Вот что, Мамонтов, я тебе скажу: я этого субъекта знаю. Никакой он не кап‑три. Полагаю, на Вибиссу он никогда не летал, в заповедных гротах не плавал.
– Да я… – начал Тихон, но Саржев остановил его резким жестом и продолжил.
– Я в танковую академию поступал. Омскую танковую. Там сидел Михаил Бугримов. В такой же форме. С теми же фотографиями жены… Правда, вместо лапочки‑дочки у него сынишка‑конкурист был… Это потому, что я лошадьми интересовался. Поговорил я с ним, а потом плюнул на танки и пошел в пилоты.
– Так вот они, герои!
Оба – Тихон и Саржев – оглянулись. К ним своей особенной, подкатистой походкой приближался кавторанг Жуков, замкомкрыла по летной подготовке.
– Мамонтов! Саржев! Лясы точите?! А что Ниткин? А Пейпер? Сколько вас всех ждать прикажете?!
Тут же к ним подбежали Пейпер с Ниткиным. Четыре пилота вытянулись перед Жуковым по стойке «смирно», отдали честь, Саржев доложил по форме о возвращении пилотажной группы.
– Вольно.
Тихон обнаружил, что Жуков смотрит на него. Но не так, как минуту назад смотрел Саржев, а с тщательно скрываемой гордостью.
Начал он, конечно, с разноса.
– Вот что, Мамонтов. Отстранить бы тебя на недельку от полетов… И отстраним, будь уверен! И устный выговор тебе! Ас нашелся!.. Но так… – Жуков сменил тон и глаза у него сразу стали озорными, ребячьими. – Так оно правильно, конечно. Давно пора было этому Махаонскому Крепостному полку выдать! Хорошенько выдать! Больно нос дерут! Шапкозакидательские настроения распространяют! Так что пусть шлифуют… Тактику ближнего боя… Хе‑хе.
Выдержав короткую паузу, Жуков снова построжел.
– Только не думай, что самый умный. Всё, разойдись.
В дверях ангара Тихон все‑таки нагнал Саржева.
– Да я догадался, товарищ капитан‑лейтенант. Насчет Бугримова Михаила, интеллигентного щеголя. Давно уже догадался.

Январь – июль 2007 

От автора

Советская пресса некогда критиковала знаменитый роман Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» за узкий взгляд на войну. Дескать, В.Некрасов смотрит на Великую Отечественную из‑за бруствера окопа (а он этого и не скрывал, этот факт вынесен прямо в название книги), далеко не глядит, в его книге недостаточно отражены стратегические, полководческие аспекты Сталинградской битвы. Так и есть: стратегические аспекты в замечательном романе В.Некрасова не отражены никак. Он был командиром роты и писал о том, что относилось непосредственно к сфере его компетенции, что он видел и слышал, находясь на передовой. 
Рассказ «У солдата есть невеста» заходит в этом отношении дальше и смотрит на вещи еще уже. Это взгляд на войну даже не из окопа и не через танковый триплекс. Это взгляд на войну, брошенный убегающим человеком через плечо. И война для него уже не «продолжение политики» и вовсе не направленное волей полководца движение техники и человеческих масс, но – неуправляемая вселенская катастрофа, жертвой которой он может стать в любую минуту. 
Герой моего рассказа – нетипичный «типичный немец» Второй мировой. Зовут его Ганс, он не является нацистом‑фанатиком, он хочет домой, в Германию – и это типично. Но он не блещет бравым сортирным юмором, не алкает каждые две минуты шнапса, не ругает «этих болванов в штабах» и «этого бесноватого в Берлине». И это нетипично – причем не только для мифологического образа немецкого солдата из современной литературы, но и для большинства немецких мемуаров о войне, составляющих в настоящее время обширный пласт «фольк‑истории». 
В общем, Ганс не похож на привычного отечественному читателю немецкого вояку. Хочется надеяться – тем и интересен. 

У солдата есть невеста

Когда иваны взяли Харьков, Ганс понял: впереди у них еще одна невыносимая зима.
Раньше Ганс любил зиму. Она катила на серебряных санях по неоскверненной свежести первого снега, дышала рождественской снедью и была крепка, как вино из побитых ранними заморозками виноградных ягод.
Русская зима была совсем не такой.
Она ступала красным медведем и рычала танком, пахла железом и прожаренной от вшей одеждой. Обжигала гортань, как взятый из брошенной хаты крестьянский самогон. А снег был как саван, который расстелили повсюду предупредительные невидимки.
О невидимом и его земных делах Ганс размышлял охотно и часто. Недаром, перед тем как загреметь на Восточный фронт, он всерьез собирался посвятить себя постижению незримого. Первые четыре месяца на фронте Гансу не давала покоя одна мучительная мысль: родись он на несколько лет раньше, он успел бы выучиться и, глядишь, попал бы в армию не солдатом, а священником.
Казалось бы, какая разница, кем именно умирать?
Но Ганс готов был поклясться, что есть, есть эта разница. Все равно, если он кого и убил, так, наверное, случайно. А женщин Ганс не знал никогда. Псалмы – другое дело.
Когда немецкая армия начала откатываться к Днепру, стало даже хуже, чем было под Белгородом.
Крылья люфтваффе, еще недавно такие сильные, вполнеба, ослабли теперь. Вот и случилось, что сутки назад, на рассвете, взвод, к которому Ганс был временно приписан, взлетел на воздух вместе с колхозным коровником. Коров там не было, только вырезанный из журнала портрет лысого, с прилизанным клином бородки и старомодным галстуком в горошину, человека. И за пять минут перед смертью товарищи Ганса ехидно спорили: кто это на портрете – киноактер или местный святой?
Весь день и всю ночь невесть как уцелевший Ганс брел, не останавливаясь, в сторону Большой Реки.
Он привычно волочил за собой престарелую винтовку – боялся трибунала. Толку в винтовке без патронов не было решительно никакого.
Есть было нечего, во фляге давно кончилась вода, во рту – слюна. А потому, когда Ганс завидел долгие, серые днепровские воды, по‑сиамски сращенные животом с сизыми небесами там, вдали, его глаза растроганно увлажнились.
Он проворно спустился по тропинке на берег, раздвинул руками камыши, ввалился в воду и присел на корточки. Забулькала, алчно наполняясь, солдатская фляга.
Это только у дураков мгновения блаженства пролетают быстро. Рачительный Ганс смог вполне насладиться каждой куцей секундой блаженства – он пил медленно, смакуя глотки. Наконец, утолив жажду, он вновь выбрался на берег, где под стражей высоких елей стояли живописно вековые дубы.
«Бог есть вода!» – подумал Ганс.
Ох и хорошо же ему стало! И даже Руссланд, до самых облаков наполненный скорбной тишиной напополам с тревожным шуршанием камыша, в те мгновения не казался ему больше северным филиалом Ада, но лишь еще одной проклятой цветной лужей на пестром школьном глобусе.
Если бы близорукий Ганс не потерял во время своего бегства очки, он может и заметил бы, что из камыша на него смотрит, смотрит не по‑птичьему умно и пристально, черный глаз дикой утки.

Лейтенант Ландау, некогда благоволивший рядовому Гансу Бремерфёрде, любил повторять, что на войне, как и в жизни, умирают всего один раз. Получается, зачем дрожать за свою шкуру?
С этим утверждением Ганс был согласен лишь отчасти.
Бояться смерти действительно глупо. И с каждым днем, проведенным в украинских степях, этой глупости в Гансе становилось меньше.
А вот с тем, что на войне умирают один раз, Ганс согласен не был. На войне ты умираешь часто, иногда каждый день.
Провалился под расколотый снарядами лед во время атаки – все равно что умер, даже если тебя все‑таки вытащили. Размозжило голову товарищу, который вчера вытаскивал тебя из‑подо льда, – снова умер. А потом еще раз умер, когда пуля чиркнула по твоей каске, а дюжина других превратила в сито полу твоей шинели.
В сущности, война есть череда таких вот мелких смертей. Без права полного и окончательного воскресения.
В тот миг, когда медленно подкрадывающиеся сумерки у него за спиной вспорол хруст потревоженного сухостоя, когда возле самого уха щелкнул курок взведенного пистолета, в груди у Ганса привычно похолодело. Еще одна смертюшка‑невеличка.
– Я… Клаус, – представился человек с пистолетом. – Фамилия – Берг.
– Меня зови Глоссер, – тяжело дыша, сообщил второй.
– Фельдшер Хорнхель, – буркнул третий, он спустился с кручи самым последним.
Троица была живописной даже по меркам военного времени – двое, Клаус и Глоссер, были ранены, один в голову, другой в плечо. Из‑под блеклых, обсыпанных пылью повязок сочилась беспокойная кровь, навевая мысли о неминуемом сепсисе, о плотном госпитальном запахе, в котором, как в пруду, плавают сонные фельдшера.
Третий, Хорнхель, как раз и был таким сонным фельдшером. Он хромал на одну ногу, его тонкое и кривое, до бровей заросшее щетиной лицо было похоже на лицо первой скрипки Венской оперы, которую, вместо Паганини и Штрауса, месяц кормили жидким говном из карцерной параши.
– Курить есть? – поинтересовался Клаус.
Вместо ответа Ганс открыл свой ранец, привычное содержимое которого было на треть замещено полнотелыми кубинскими сигарами El Rey del Mundo – единственным сувениром, который прихватил он в память о своем погибшем взводе, о заядлом курильщике лейтенанте Ландау.
Щедрость, проявленная Гансом, тут же расположила к нему всю троицу.
– Ты что же это… от своих отстал? – поинтересовался Клаус, затягиваясь во все легкие, как будто сигаретой.
– В‑все погибли, – отвечал Ганс. Он заикался с самого детства, не заикался только, когда читал вслух псалмы и Четвероевангелие.
– Бывает. Тогда будешь с нами, – сказал Клаус, не столько предлагая, сколько, как показалось Гансу, приказывая. И тут же закашлялся. Крепкие сигары.
– А ч‑что… вы?
– Мы будем переправляться. На правый берег. Сейчас. Здесь.
– Но п‑почему здесь? П‑по моим расчетам… в десяти километрах от нас… должна быть п‑переправа! Мост… л‑лодки…
– Ты на этой переправе был? – зло поинтересовался Хорнхель.
– Нет.
– Я был. Там конец. Просто конец всему.
– В с‑смысле?
– Катастрофа.
– Д‑давно уже катастрофа, – пожал плечами Ганс.
– Там, – Клаус махнул рукой в сторону, откуда слышалось удаленное уханье и грохотанье и его складное лицо на мгновение изуродовала истерическая гримаска. – Там… В общем, туда я больше не пойду.
– Я тоже, – хрипло поддакнул Глоссер.
– Обойдемся без них. Поплывем сами, – подытожил Хорнхель.
– Н‑не надо… п‑плыть. Вода холодная. Оч‑чень, – сказал Ганс. Он попытался вложить в эти слова всю силу своего убеждения, хотя и знал, что вкладывать ему особо нечего.
– Ты что, совсем дурак? Мы поплывем на лодке! – вспылил Клаус, заикание Ганса его раздражало.
– И г‑где ваша лодка?
– Мы ее сделаем. Сейчас. Для четверых мужиков это не задача! – убежденно сказал Глоссер.
– Н‑на меня н‑не рассчитывайте…
– Не дури. Иваны пленных не берут.
– Т‑так даже лучше.
Оказалось, они еще с вечера, когда погибла под бомбежкой их санитарная автоколонна, решили выдолбить лодку из ствола дуба.
Такую лодку – она называлась пирогой – Клаус видел однажды в английском музее, в той части экспозиции, где над саблезубыми ожерельями скрещивались с бивнями мамонтов каменные топоры и палки‑копалки. Там, возле намалеванного косматого костра, хлопотали хозяева этой щербатой громадины – восковые фигуры бровастых, похожих на горилл, первомужчин и первоженщин, мало общего имевших с благолепными Адамом и Евой с церковных росписей.
У Хорнхеля имелся отличный топор.
– Мы ее выдолбим вот этим топором, – объяснил фельдшер. – Сядем в нее, все вчетвером. И просто переправимся на тот берег, к нашим, пока русских здесь нет. Лодка нас спасет!
– С‑с‑спасает т‑только Б‑б‑бог! – угрюмо сказал Ганс. – А лодка н‑на воде держится…
И добавил:
– Х‑хочу умереть.

«Хочу умереть» стало для Ганса чем‑то вроде откровения.
Это как в школе на арифметике. Решил задачу про двух кавалеристов, один из которых движется в Рейхенау с такой‑то скоростью, а второй из Рейхенау с сякой‑то, все сошлось, ответ правильный. Какая радость, господин учитель!
Если умереть равно не жить, значит, именно этого ему больше всего теперь и хотелось – не жить.
Когда пил из фляги – он еще сомневался. А потом и сомнения ушли. Пусть делают лодку, плывут хоть куда. Он, рядовой Бремерфёрде, останется на этом берегу. И будь что будет.
Ганс взобрался на ствол выкорчеванного недавней бурей великанского дуба, который тянулся сквозь камыши к стремнине, словно надеялся когда‑нибудь дослужиться до моста. Прошел по стволу вперед, для равновесия расставив самолетиком руки – как по гимнастическому бревну. Камыши сомкнулись за его спиной, ствол медленно истончался к вершине и вот уже упруго хлюпала вода, когда он, придерживаясь за сучья, легонько подпрыгивал на месте.
«Сюда бы удочку», – с тоской подумал Ганс.
От вершины поваленного дуба открывался мир: подернутые густеющей моросью речные дали, бронзовые шапки осенней листвы, дымный, громкий огненный ад по правую руку…
Ганс извлек спички, сигару, отрезал сигарный кончик перочинным ножом и, опершись сутулой спиной о торчавшую под острым углом к воде ветку, прикурил.
Теперь он полулежал, буржуазно отведя в сторону руку, а между тонких его пальцев – у Ганса были тонкие пальцы, да и сам он был словно смычок – как между сухих сучьев вился плющом табачный змий.
Вот с полных губ Ганса сорвался ажурный дымный бублик, ветер подхватил его и уронил на воду, походя коснувшись эфемерным краем палевого крыла дикой утки. И в миг соприкосновения субстанции водной с субстанцией дымной рябенькое утиное тело словно бы увеличилось, запылало белым пламенем.
Близорукий Ганс не видел этого – запрокинув острый подбородок, он смотрел в небо, которое, как глаза покойника, ничего особенного не выражало.
Лишь когда утка выбралась на раздвоенную оконечность древесного ствола (по нему уже воды катились, дальше – глубина) и, валко прошлепав пару шажков в сторону Ганса, обратилась девушкой, Ганс спустился с небес на землю.
Нужно сказать, утиные метаморфозы заняли меньше минуты. И стороннему наблюдателю, этому вечному скептику, мог бы даже привидеться некий банальный обман с переодеванием. Будто бы не утка превратилась в девушку, а девушка, гуттаперчево согнувшись в три погибели, сначала надела на себя водонепроницаемый костюм с наклеенными рядами перьев, бутафорскую шею и тут только что плавала, а после выкарабкалась на дубок и, отбросив тряпье и ласты, распрямилась, увеличилась и предстала нагой.
Ошарашенный Ганс закрыл глаза. Снова открыл.
Как будто зрение улучшилось. Он видел гостью отчетливо, до самой малой родинки на ключице. Словно и не терял никогда очков.
Красавица. Немыслимая красавица какая‑то. Убранная восково‑белыми и густо‑синими цветами головка, жемчужные волосы до самых лодыжек, под тонкими бровями сияют нежным холодом глаза‑сапфиры, а может – глаза‑топазы, в зависимости от того, на что она смотрит, а взгляд такой нездешний, умный. Рисовать бы и рисовать эту крутую линию носа, эти правильные глянцевые губы, которые не целовать хочется, но любить безответно… Нет, лучше снимать такую фильмовым аппаратом, чтобы потом, в бархатной утробе залов, любовались усталые люди этой дивной длинной шеей, покатыми плечами кинодивы, налитыми грудками юной одалиски. Какая же ты стройная, матовая, молочная, белая, о, господи. О, Господи.
– Как твое имя?
– Царевна‑Лебедь.
– Лебедь – фамилия, а Царевна – имя?
– Неправильно! – прыснула со смеху красавица. – У меня нет фамилии. Царевна – это титул. А Лебедь – это то, чем я в действительности являюсь.
– У тебя совсем нет имени?
– Нет.
– Плохо без имени. Непонятно, как… ну, например, молиться за тебя, – вздохнул Ганс.
– Можешь молиться за Аленушку. «Ганс и Аленушка» – неплохое название для сказки.
– Значит, Аленушка… Ты русская?
– Да.
– Откуда ты знаешь немецкий?
– Я не знаю немецкого.
– Но тогда на каком языке мы сейчас говорим?
– На всеобщем языке. На том языке, на котором все понимают всех.
– Ага, – кивнул Ганс. Он только сейчас заметил, что перестал заикаться. Очень странное, хотя и знакомое, церковное ощущение. Как будто во рту вырос новый язык – взамен старого. – Кстати, откуда ты знаешь, как меня зовут?
– Я слышала, как твои братья, – девушка кивнула в сторону берега, где за кулисами из камышей, ветл и вербы остервенело работали топором, – называли тебя Гансом.
– Они мне не братья. И даже не товарищи.
– Все люди братья. Все лебеди братья.
– Послушай, Аленушка, ты ведь, наверное, русалка? Угадал, да? Наши немецкие поэты много про вас писали – баллады разные, стихи.
– Нет же! Я не русалка, а лебедь, – отвечала девушка, как показалось Гансу, сердито. – Русалки – они ведь утопленницы, у них зеленая кожа, они пахнут тиной, дохлой рыбой. У русалок вздутые животы, отвисшие пустые груди. Русалки – лукавые и злые срамницы, чреслобесием одним живут. Видать, тем и любезны поэтам.
– Наши немецкие русалки совсем не такие! А впрочем… Знаешь, я все равно в нечисть не верю! – признался Ганс.
– Во что же ты веришь?
– В Бога, конечно!
– Ну, в Бога все верят, – Аленушка сделала торжественно‑скучное лицо.
– Не скажи. В последнее время не все. Когда я хотел стать священником, отец сказал, что знает только одну настолько же дурацкую профессию – профессию трубочиста.
– Пошутил?
– Если бы! Слушай, у меня… когда я на тебя смотрю… появляются разные греховные мысли. Может, ты оденешься? Не холодно тебе?
– Гм… Обычно мужчинам нравится женская нагота… – с этими словами Аленушка стыдливо прикрыла одну грудку рукой, другую приложила к нежно оволошенному лобку и стала похожа на всех скульптурных афродит разом.
– Еще больше чем сама нагота мужчинам нравится воображать наготу, – заметил Ганс задумчиво.
Но не успел Ганс окончить свою мысль, как с берега послышались зычные крики Клауса.
– Ганс, черт тебя забери, ты что там, утонул? Га‑анс! Иди сюда! Курить охота!
Тот мученически скривился и глянул на свою новую знакомицу, оставляя решение ее суду.
Аленушка посмотрела на рядового Бремерфёрде сочувственно, дотронулась до его плеча ледяными пальцами.
– Сходи, – сказала она. – Но только возвращайся.

На поляне, возле заваленного кое‑как дерева, горел костер. Над огнем булькала пара чумазых солдатских котелков. Знакомая, умиротворяющая картина!
У огня на бревнах Глоссер, Хорнхель и Клаус молча давили вшей. Шинели расстегнуты, лица потные, сосредоточенные. Чувствовалось, все трое здорово выложились. «Да и топор, небось, затупили. А теперь злятся», – догадался Ганс.
Важно нахмурив лоб, Глоссер приблизил к губам два пальца, расставленных «викторией» – как будто поднося ко рту невидимую толстенную сигару.
Понятливый Ганс запустил руку в ранец и достал курево.
Физиономии Глоссера и Хорнхеля тотчас набрякли дружелюбием. Только Клаус, как видно, решил посостязаться в суровости с дикими германцами из древнеримских хроник.
– В последний раз тебя спрашиваю, заморыш. С нами плывешь? – спросил он грозно. Клаус был раздет по пояс и всякий мог видеть его тугие мускулы, любоваться здоровым лоском кожи, лишь возле запястий покрытой мелкими белесоватыми волосками. Настоящий арийский витязь – удивительно, почему не в гренадерах. С такого Самсона надо рисовать, который тысячу филистимлян перебил ослиной челюстью. А может и самого Хагена из «Нибелунгов».
– Так что, плывешь? – повторил вопрос Глоссер, плюгавый ученик автослесаря из Гамбурга. Несмотря на ранение, он работал за двоих.
– Н‑нет.
– А лодку строить будешь?
– Н‑нет.
– Может, ты и есть не будешь? – с нажимом спросил Хорнхель.
С этими словами фельдшер присел возле котелка, зачерпнул ложкой суп и изобразил пантомиму «райское блаженство».
У Ганса закружилась голова – от сытных запахов, от осознания того, как давно он ел в последний раз.
На коленях у Клауса появился ржаной, с бурой корочкой, ноздреватый хлеб. Рот Ганса затопило горячей слюной.
– Так что, есть будешь?
– Д‑да.
– Поделимся, если отработаешь по‑честному.
– Ты не думай, мы не жадные, – оправдываясь, сказал фельдшер Хорнхель. – Просто нам жить хочется. Скоро здесь будут иваны – слышишь как близко уже? И все тогда. Понимаешь? Все.
– Я очень х‑хочу есть, – взмолился Ганс. – Дайте хотя бы один к‑к‑кусок хлеба. Х‑христос говорил…
– Хочешь жрать – работай! – рявкнул неумолимый Клаус.
Вот и пришлось Гансу долбить дуб топором. Каждый удар отдавал свинцовой колотушкой в позвоночник, в затылок, в самую душу. Ломило спину и суставы. Из прикушенной губы сочилась на подбородок кровь.
Как ни странно, надолбил Ганс изрядно – с три ведра отменных дубовых щепок. Дно будущей лодки отступило вниз примерно на пол‑ладони.
Наградой же ему был наваристый суп из местных красноголовых грибов с толстой штрихованной ножкой и плотного, величиной с мыло, куска желтого, лежалого свиного жира, который, как утверждал Клаус, является одним из основных продуктов питания русских.
– У них эта дрянь называется salo. Это ест даже Сталин!
Глоссер, Хорнхель и Ганс недоверчиво промолчали. Однако суп и впрямь получился ничего. Тем более, в котомке у Глоссера имелся кусок колбасы. Настоящей, немецкой колбасы кнокворст. И каждый шишковатый кольчик колбасы этой был в тот миг едокам дороже всей Великой Германии.
Но ужин кончился. И Ганс тайком посмотрел на свои часы, чудом уцелевшие в передрягах последних месяцев. А ведь Аленушка ждет его, наверное. А вдруг уже не ждет?
– Да что ты ерзаешь, понос у тебя что ли? – не выдержал Хорнхель.
– Н‑нужно отлучиться.
– Подумаешь, какой вежливый. Мог бы и не предупреждать.
– Я н‑надолго.
– На сколько?
– На час.
– А лодку долбить? Или как жрать, так ты с нами, а как работать?.. – грозно осведомился Клаус.
– М‑мне нужно. Я потом отработаю…
– Да что там можно делать целый час?
– У меня… с‑свидание, – сказал Ганс.
– С медведем?
– Н‑нет. С девушкой.
– Я же вам говорил – он сумасшедший! Девушка у него… в лесу! Знаю я эту девушку. У самого таких две – правая и левая, – хохотнул Глоссер.
– Да какая разница! Пусть идет… Псих!
– Глоссер, твоя очередь.
Глоссер, обнажив черно‑бурую поросль на хилой груди, перехватил топор здоровой рукой и принялся за работу.

Стемнело. Выкатилась луна, оспинами высыпали звезды.
Ганс сидел на бревне с видом на знакомый омут и, обмирая, прислушивался к каждому шороху. Наконец, на лунной дорожке показался силуэт. Нет, не лебедь. Какая‑то… утка. Неказистая совсем.
Но утка‑то, вот эта самая серенькая нескладеха, вышла на берег и стала девицей! В этот раз Ганс не пропустил ни одного изгиба волшебной метаморфозы. Но, напротив, пялился на становящееся чудо во все свои детские глаза.
– Царевна, – с блаженной улыбкой произнес он.
– Ганс… – ответила ему сладкой улыбкой царевна. Теперь она была одета – запахнута до босых пят в нежную, на пушистую взвесь похожую, шубку.
– Послушай, я, конечно, не специалист… Но, по‑моему, лебедь это какая‑то другая птица. Нет, точно другая. Та птица, из которой ты… превратилась – это утка, – заметил Ганс.
Аленушка смущенно зарделась.
– Верно, утка. Но на самом‑то деле я все равно лебедь! С белыми крыльями, с длинной шеей, ладная, медленная. Я такой всегда была. Но потом… – Аленушка печально смолкла, будто бы задумавшись о чем‑то далеком и печальном.
– Постой‑ка… Сначала ты была лебедь… А потом?
– Потом я полюбила одного человека.
– Солдата? Такого, как я? – спросил Ганс. Он знал: женщины любят все повторять.
– Он был не солдатом, а царевичем.
– Ого! Царевичем!
– Я полюбила его, а он меня обманул и бросил брюхатой. После него я очень долго никого не любила.
– Долго – это сколько? – Ганс знал, что часто женщины говорят «долго», имея в виду три дня.
– Где‑то лет пятьсот.
Ганс присвистнул.
– А потом?
– А потом я увидела тебя. Ты сидел у воды, пускал изо рта дым и плакал. Я внимательно на тебя посмотрела и поняла: ты плачешь не потому, что боишься умереть. Но потому, что тебе жаль тех, кто боится. Всех вообще жаль – и братьев, и кавалериста, который выехал из Рейхенау, и даже того, который в Рейхенау только собирается. Раньше я никогда не видела мужчин, которые не хотели бы жить из‑за того, что им жаль всех. Царевич, которого я любила раньше, он вообще никого не жалел. Если я и могу представить того царевича плачущим, так это только если бы он вдруг лишился своей казны. Или если бы умер его сын.
– У него был сын?
– Даже три сына! И еще жена. И палаты белокаменные, дев без числа, много золота и толпа бояр. Министров по‑вашему.
– Какой же он после этого царевич? Он, получается, царь, – поразмыслив, произнес Ганс.
– Верно, царь. Он меня обманул, когда сказал, что царевич.
– А ты?
– А я его убила.
– Убила? Разве можно так?
– Нельзя… наверное, – неуверенно отвечала Аленушка. – Но ведь он душу мне покалечил! Белые, ладные лебединые перья смыла с меня, с калеки, мачеха моя река, а вместо них выросли у меня, горемычной, новые перья, утиные. Бедные и некрасивые.
– Не пойму, как хрупкая девушка может убить сильного бородатого русского царя, – с сомнением покачал головой Ганс, ему сразу вспомнится Rasputin из скверного довоенного фильма. – Тем более, раньше ведь не было никаких пистолетов! Сочиняешь ты, Аленушка. Наговариваешь на себя.
– Нет, послушай же! После того как царевич обесчестил меня и бросил брюхатой, ему стало стыдно. Он не мог даже спать ночами – стыд, как крыса, грыз ему печень. Однажды он до того намаялся, что пришел сюда, на берег. Было новолуние, суббота. За спиной у царевича висел лук, на боку – колчан отравленных стрел. Он хотел застрелить меня. Думал, коли сживет меня со свету, ему станет легче. Когда я смотрела на его злое лицо – он прятался как раз за тем дубом, что срубили твои братья, – мне было так больно, как никогда не было в моей жизни. Я ударила хвостом, превратила его в утенка и заклевала до смерти.
– Страшные вещи ты говоришь, Аленушка.
– Ты сам попросил.
– Скажи, а почему ты мне открылась? Ведь я совсем даже не царевич, – Ганс улыбнулся надтреснутой стариковской улыбкой, которая наготове у всякого мужчины, считающего себя ничтожеством.
Аленушка сдвинула свои царственные брови, задумалась и наконец решительно выпалила:
– Я хочу, чтобы ты полюбил меня так, как никогда не любил тот царевич.
– Так не бывает, Аленушка. Невозможно полюбить по первому требованию.
– Это обычных женщин невозможно. А меня – запросто.
С этими словами Аленушка распахнула свою палевую шубу из перьев и Ганс увидел ее стройное обнаженное тело, скроенное развратнику на погибель. Кожа матово блестела в лунном сиянии, соски задорно напряжены, как у девушек с похабных открыток, что продавал из‑под полы случайный приятель Ганса, полячишка по имени Яцек, он еще работал в магазине готового платья… Внезапно Ганс почувствовал, что Аленушка не преувеличивала. И что в крови у него есть уже любовь к ней, живучая и смертельная, как какая‑нибудь холера.
– Только… Не понимаю я. Зачем такой красавице неумелая моя любовь?
– Может, твоя любовь снова сделает меня лебедем?
– Да возможно ли…
– В тебе есть то, что я в несчастьях своих растеряла – чистота, чувствительность и строгость, – объяснила царевна. – Лебедю без этих качеств никак нельзя!
– Да не мои это качества, Аленушка. Это немецкое… Можно сказать, подарок фатерлянда. Не знаю, как объяснить…
– Да что объяснять! Ты со мной поделись. Вот и все.

– Ганс, говнючье отродье, ты где? Хватит праздновать лентяя! Пора работать! – прорычал Клаус.
Судя по звукам шагов и хрусту валежника, эталон арийской расы неумолимо приближался к уютному ельнику, который Ганс и Аленушка избрали себе пристанищем. Там, под сенью высоких черных дерев, было так покойно Гансу, как не бывало даже в детстве, когда он, сбежав с постылых уроков, прятался в церковной голубятне.
– Ганс, ты где? – не унимался Клаус, его голос звучал испуганно.
– Имейте с‑совесть, – громко сказал Ганс и посмотрел на часы. Их фосфоресцирующие во тьме цифры выглядели не просто козявками, но некими тайными константами мрачного магического ритуала – Ч‑часа еще не прошло! С‑сейчас очередь Глоссера!
– Глоссеру плохо. У него рана открылась. Хорнхель зашивает, – Клаус остановился на поляне и упер руки в бока.
– Все равно. Д‑дайте передохнуть!
– Ты тут, что ли? Ты меня видишь? – спросил Клаус, яростно всматриваясь в черноту. Он даже на карачки встал, из‑за чего его круглое упитанное лицо с носом‑кнопкой приобрело сходство с мордой азиатского волкодава. – Так видишь или нет?
– Вижу, – ответил Ганс после долгой паузы.
– А я тебя не вижу. Ты что там, сапоги, что ли, моешь?
– Н‑нет, – натужно сказал Ганс. И покраснел.
– Спишь?
– Да н‑нет же, Клаус. Прошу тебя. Уйди, – в голосе Ганса звучали бессилие и мольба.
– Нет, ну правда, меня любопытство мучит. Может у тебя там не только сигары, но и бутылка шнапса припрятана? Не верю я, что в такую ночь можно просто так от костра уйти.
– Я же т‑тебе говорю, я с девушкой.
– Сказки для детей побереги.
С этими словами Клаус, чьи глаза уже достаточно привыкли к темноте, раздвинул пушистые еловые лапы и…
– Добрый вечер, человек, – медленно сказала Аленушка, глядя на гостя в упор. Она плотно запахнулась в свою шубу, подобрала под себя ноги, выпрямила спину (ну просто не лебедь, а кобра, выныривающая из мешка индийского заклинателя, – удивился Ганс) и подняла подбородок. Ее глаза стали цепкими и безжалостными, взгляд – пронизывающим, как северный ветер.
«Сразу видно что царевна.»
Грациозно подавшись вперед, Аленушка протянула Клаусу руку для поцелуя. А Клаус, влекомый не то властью этикета, не то личной гипнотической силой царевны, запечатлел на ее костистой руке старообразный, как будто из романа о Вертере украденный, поцелуй. Безумно и странно все это выглядело. Ведь Клаус по‑прежнему стоял на четвереньках.
– Ах, милый Клаус, – сказала Аленушка с холодным жеманством. – Неужели вы намерены вновь похитить у меня моего дорогого жениха? Переведи‑ка ему, милый, – добавила она вполголоса, обращаясь, конечно, к Гансу.
Ганс перевел – со всеобщего на немецкий.
– Прошу прощения, милая фройляйн… – смутившись, пробормотал Клаус, его лицо пылало, а волосы торчали дыбом сквозь прорехи в окровавленной повязке. И добавил, уже на ломаном русском, выученном еще во время прошлогодних продуктовых вылазок. – Isfini mne… krasiffaya… Ya… tolko nado… tvoi cheloffek… dlya… rabota!
И, к Гансу уже взывая, прочувствованно выпалил:
– Ганс, да помоги же, осталось немного! Хочешь, на колени перед тобой стану?

Обессиленный Ганс вернулся, когда луна уже клонилась за горизонт.
Он очень боялся, что Аленушка не дождется. Но боялся напрасно.
Стоило его кудрявой голове оказаться под пологом колючего шатра, как Аленушка вскочила со своего сымпровизированного из шубы ложа и вытянула к нему худые руки. Потом как будто застеснялась, опустила взгляд. Откинула назад белые косы, сложила на коленях руки. Мол, вверяю себя тебе, мой завоеватель.
А когда она вновь посмотрела на Ганса, взгляд ее был пристальным, призывным. И Гансу показалось, что если бы сейчас царевна позволила поцеловать себя хоть один раз, то ни о чем более не жалел бы он до самой смерти. Ее живое тепло все искупило бы – даже ту ночь, когда он ел, для согреву обложившись трупами, вчерашний суп из кошатины. Оно стало бы всему – и дурному, и доброму – оправданием. Смыслом и причиной, омегой и альфой, как Христос.
Поймав за шиворот последнюю, нужно сказать, довольно крамольную с теологической точки зрения мысль, Ганс вдруг не на шутку испугался. И страх его был так силен, что бежать вдруг захотелось из этого чернильно‑черного ельника, бежать со всех ног, пусть даже в самую пасть к русским, главное чтоб не к дьяволу. Но желание уже оцарапало ему душу, оно затягивало Ганса словно омут, и секунду спустя он уже утратил опору, вместе с самим желанием опору иметь, и тем, чем на опору следует опираться.
– Аленушка… – прошептал Ганс, от девушки мучительно отстраняясь. – Я могу… познать тебя чувственно?
– Да, – кивнула царевна.
– Только… нет у меня в этом деле… практического опыта.
– Пустое. Лучше поцелуй меня, – отвечала Аленушка и сладострастно к нему прижалась.
– Послушай, Аленушка, я только сейчас понял, зачем Провидению было угодно послать меня в Россию, – радостно сказал Ганс. – Теперь я знаю, что пришел за тобой. За моей невестой.
– Всякая война есть поход за невестами. За такими невестами, как я, – с улыбкой сказала Аленушка, и в этой улыбке сквозило неумолимо нечто великое и зловещее. Но Гансу было нипочем. Он уже стал безрассудным и неистовым.
Нежа белокожую Аленушку, терзая ее шею и грудь своими поцелуями, он словно бы с самой снежной Россией сопрягался, чьи запахи, глинистые и хвойные, снедные и кровяные, цветочные, ржаные, колодезные, ладанные и машинные, ржавые, крепдешиновые, одеколонные, он собрал все, собрал тощим своим животом, скуластым своим лицом, широкими ноздрями – уползая от смерти по‑пластунски, отсиживаясь в черных воронках, шагая дерзко сквозь несжатые поля пшеницы и по клеверным лугам. Россией пахла Аленушка. А вовсе не рекой и даже не лилией.
– Ты не просто царевна‑лебедь, ты лебедь‑страна, – пробормотал Ганс, вероломно нарушая государственную границу.
– Так и есть, – сказала Аленушка и бриллиантовым нездешним светом озарились ее глаза. Таким светом сияют кремлевские звезды и самоцветы в окладах церковных икон.
– Я хочу остаться в тебе навсегда.
– Навсегда, – эхом повторила Аленушка.
А когда отстраненным, далеким стал ее блаженствующий взгляд, Ганс вздрогнул встречь ей всем своим мосластым телом и Аленушка впитала все лучшее, все самое немецкое, что было в нем. Но Гансу Бремерфёрде не было жалко.

– Да где же опять наш задохлик? – спросил фельдшер Хорнхель, пряча в сумку медицинский инструмент. До войны он был зубным техником.
– Милуется там со своей русской, – отозвался Глоссер. Его лихорадило, его трясло, он цеплялся за разговор, как за соломинку. А Хорхелю ничего не оставалось как товарищу эти соломинки подбрасывать – за отсутствием более действенных лекарств.
– Как ее хоть зовут, ты понял?
– Язык сломаешь, вот как эту шлюху зовут. Пусть Берг скажет. Он умный, в университете учился на профессора. Скажи нам, как ее зовут, Клаус?
– Идите к черту, – простонал Клаус. У него перед глазами стояло неотвязно злое, зыбкое видение – стена плотного голубого тумана, в точности такого голубого, как глаза девушки, что была с Гансом в ельнике. Странным образом, отрываться от созерцания этой стены ему не хотелось. И, казалось, чем больше смотришь, тем больше понимаешь в том, что происходит вокруг, почему происходит. Если смотреть достаточно долго, можно даже узнать, когда кончится война.
– Тебе что, жалко сказать как ее зовут? Клаус, алё! Ты меня слышишь?
– Alyenushka Tsarevna Lebed', – буркнул Клаус, чтобы отвязались.
– Ну вот, совсем другое дело.
– Некрасивое имя, сумасшедшее какое‑то. Правда, русские любят все сумасшедшее. Ты видел эту их штуку… Samovar? Видел? Я тебе говорю, если где‑то еще такие извращения есть насчет чая, то это только у китайцев, – заметил Хорнхель.
– Не пойму зачем это Гансу. Сидит там в ельнике. Продрог небось. Лучше бы с нами поговорил… Чертов предатель! – Глоссер треснул здоровой рукой о колено. На самом деле, он очень завидовал Гансу.
– Да оставь его. Лодка уже почти готова. До рассвета нужно отчалить.
Низко‑низко прожужжал «рускартон», ночной бомбардировщик. Его неказистая при дневном свете фанерно‑полотняная тушка раздулась во тьме до масштабов эпического сталинского сокола и уверенно, одну за другой, гасила звезды. Пилот наверняка заметил костер под крылом и наверняка порадовался: «Свои!»
– Да‑а, нашел наш Иоганнес время для девок… – сквозь слезящийся прищур проследив за русской машиной, прокомментировал Глоссер.
– Да какая разница, какое время? У солдата должна быть невеста. Я рад за Ганса. Ведь, говоря по совести, кто еще ему даст кроме этой Alyenushka Tsarevna Lebed'? – рассудительно заметил фельдшер.
– Тоже верно, – Глоссер отер со лба пот и лицо его стало мечтательным. – Когда мы доплывем… Я хотел сказать, если мы доплывем, я буду приставать ко всем русским девкам, вообще ко всем…
– А у меня дома жена, – вздохнул Хорнхель.

Кожа на плечах, на спине Аленушки начала словно бы легонько пузыриться, набухать. Так растет тесто, так поднимается весенняя земля, которую вот‑вот прорежут пробужденные талой водой зерна. Упругие лебединые перья росли прямо из предплечий, курчавились вдоль позвоночника, лоснились, распрямляясь, на упругих ягодичках. Однажды, высоко в Альпах, Ганс ездил туда в гости к кузине Анне, он видел целое поле, целое море кобальтовых, желтых, лиловых цветов, одновременно открывающих солнцу свои шелковые горстки. В чем‑то главном похожая картина.
– Что же… Аленушка, – Ганс заправил рубаху в штаны и приподнялся на локте. – Теперь снова лебедь?
– Умгу, – не глядя кивнула Аленушка, она была заворожена собственными превращениями.
А когда она наконец посмотрела на Ганса, в ее незабудковых, снежно‑голубых, текучих глазах Ганс прочел слова благодарности, воздушно‑золотые, как пасхальное утро.
– Как хорошо, что я в тебе не ошиблась, – проворковала Аленушка, вдосталь налюбовавшись белым пушком на своей налитой груди. – Нужно отблагодарить тебя. Чего ты хочешь? Проси!
– Честно? Хочу… тебя видеть. Всегда.
– Нельзя. Проси что‑нибудь другое. Людям опасно видеть нас часто.
– Но твой царевич, то есть твой царь, он же видел! – бросил Ганс ревниво.
– Все‑таки он был царем… Если бы ты был верховным главнокомандующим, маршалом или хотя бы каким‑нибудь, – Аленушка нахмурилась, припоминая мудреное слово, – премьерным министром, вроде Чурчилла…
– Значит хочу стать главнокомандующим.
– Твое светлое лицо почернеет в тот день, когда тебе нужно будет послать на верную гибель свой первый батальон…
– Тогда пускай маршалом!
– Глупости какие, Ганс. Я же серьезно тебя спрашиваю. Между прочим, я многое умею! Моего царского веления достаточно, чтобы возвратить тебя домой! Прямо в Нойхаус.
– Разве я говорил тебе, что я живу в Нойхаусе? Да и что мне делать в этом Нойхаусе? Первый же патруль отправит меня в тюрьму. В самом лучшем случае опять окажусь в окопе где‑нибудь под Черниговом… Лучше уж оставаться на фронте и не дергаться.
– Ты уверен, что на фронте?
– Я имел в виду на фронте вообще… Лучше, конечно, не на Восточном, – пояснил Ганс уныло. Он лег на спину, подложив локти под голову. – Ну почему они не послали меня в Италию?
– Правда хочешь в Италию? Тебе куда – в Рим? Или в Анцио?
Ганс задумался. Представил себе танк, сиротливо урчащий в тени Колизея.
– Да не хочу я в Италию… Я с тобой хочу, Аленушка.
– Ну если ты вообще ничего кроме этого не хочешь, тогда лучше садись в лодку вместе со своими братьями и переправляйся на правый берег! – раздраженно бросила царевна‑лебедь.
– Ты видела эту лодку? Да она перевернется, не проплыв и ста метров!
– Но она, скорее всего, доплывет, – уверенно сказала Аленушка. – Решайся, милый Ганс. Когда рассветет, я потеряю всю свою силу.
– Знаешь… Для себя я ничего не хочу. Сделай так, чтобы Клаус, Глоссер и фельдшер обязательно доплыли на тот берег живыми.
– Значит это и есть твое желание? – разочарованно спросила Аленушка.
Ганс долго молчал, не без интереса глядя на то, как прозрачно‑белой опушкой облекаются стройные ноги царевны, как между пальцев ее отрастают фламингово‑розовые поначалу, но вскоре уже кораллово‑красные, с оранжевой жилкой, перепонки. Его сердце сжалось великой любовной тоской, но не той, которой сжимается оно при расставании с любимой, а такой, какая случается, когда расстаешься со всем, что вообще есть у тебя любимого и родного – с родиной или, может, с целым миром?
– Помнишь, ты говорила, что превратила того царя в утенка и заклевала его?
– Да.
– Значит, ты можешь и меня так?
– К чему это ты ведешь? – насторожилась Аленушка.
– Преврати меня, Аленушка, – попросил Ганс, с безыскусной, собачьей мольбой глядя царевне в глаза.
– Зачем?
– Мы полетим с тобой на… где там обычно зимуют лебеди?
– Есть одно потаенное озеро в Персии.
– Вот, вместе туда и полетим!
– Но я… Ты хоть представляешь себе, о чем ты просишь, Ганс?
– Не представляю. Зачем мне?
– Нет, Ганс. Я не могу. Это очень трудно. Ответственно.
– Но ты же сама говорила, что ты моя невеста. Ведь говорила, да? Говорила? – Ганс был в отчаянии, он больше не шептал, а кричал. И глаза его были полны не раздумчивой печалью, как раньше, но отчаянием и тупой болью.
– Ну, говорила, – неохотно согласилась Аленушка.
– Тогда сделай. Как невеста для жениха своего.
– Милый мой Ганс, ты пойми, что больше… ну… это все равно что умереть. То есть, в обыденном смысле, это так и будет выглядеть!
– Все понимаю, любимая.

Ганс стянул с ноги левый сапог. Пахнуло сыростью, грибами, грязью. Он брезгливо отшвырнул прочь истлевшую портянку и принялся за правый. Тот долго не поддавался, как будто присох к ноге. Пришлось разрезать его по шву и счистить, как кожуру, с запревшей, покрытой струпьями ноги. Затем пришел черед брюк и гимнастерки, вот уже белеет среди блеклых трав отброшенное прочь бельишко, сослепу можно принять кальсоны за притаившегося зайца‑белька.
С тяжелым плеском шевелились воды Днепра. Гудела, рукоплескала мобилизованная ветром дубрава. А за лесом вставало бешеное солнце 1943 года.
Нагой, белый Ганс остановился у илистого приплеска, упер руки в бока, посмотрел вдаль.
Ускользнула в туман грузная черная лодка‑беглянка, изо всех своих сил рвалась она к середине реки. Уже не разобрать кто да что. Выделялась только опоясанная бинтами голова Клауса. Глоссера совсем видно не было. «Видать, лежит на дне лодки.» Хорнхель энергично работал единственным веслом.
В осиннике, севернее дубравы, затарахтели пулеметы. Послышались голоса. Русскую речь не спутаешь ни с какой другой – как и кириллицу с латинской азбукой не спутаешь.
Лизнула пальцы на ногах Ганса речная вода, он попятился и зябко подернул плечом. Мурашки по телу.
– Входи в воду, не бойся, – приказала Аленушка.
– А помнишь, псалом такой есть – про воды… «Воды дошли до души моей»?
– Наверное, – рассеяно откликнулась Аленушка‑лебедь, вертя своей длинной белой шеей. Она старалась, укладывала перышки – на крыле, вдоль хребта. Охорашивалась, невеста.
– Я каждое слово в этом псалме сейчас понял. Каждую запятую.
– Не отвлекайся, Ганс. Потом расскажешь…
Но Ганса было не остановить.
– Вот послушай… «Извлеки меня из тины, чтобы не погрязнуть мне: и да избавлюсь от ненавидящих меня и от глубоких вод… Да не увлечет меня стремленье вод, да не поглотит меня пучина, да не затворит надо мною пропасть зева своего…» Он это как будто для меня специально сложил, Давид‑псалмопевец, – восхищенно сказал Ганс.
Вода была ему уже по горло. Оставалось только набрать в легкие воздуха и поглубже нырнуть. Перед тем как сделать это, Ганс обернулся – там, на жухлой траве, скучала его никчемная винтовка «Маузер» в компании ветхого тряпья, невдалеке притих похудевший сразу на весь сигарный запас ранец – это Клаус его обчистил.
Ганс улыбнулся – ведь ее почти не видно будет, эту чертовку‑войну, если смотреть на нее сверху, с высоты лебединого полета.

Февраль – март 2004 г . 

От автора

Это одна из моих любимых повестей, даром что работа над ней растянулась на два года и выпила сил поболе иного романа. Мне каждый раз отрадно вспоминать о ней – будто проводишь ладонью по куску синего бархата. И пусть читатель не сочтет это за нескромность автора, впавшего в самовозвеличение! Отдавая должное «Королеве Кубков», я восхваляю не себя, но… вероятно, ее атмосферу, этот золотистый воздух чуда, что вот‑вот произойдет, этот сумеречно‑мистический туман, сквозь который проступают очертания рыцарей и королей, спешащих на подмогу попавшему в беду ребенку из своего плоского королевства арканов Таро… 
Впервые этот рассказ увидел свет в московском журнале фантастики «Если» в ноябре 2007 года и тотчас вызвал нечто вроде недовольного жужжания. Рецензенты были недовольны практически всем: «Зорич начал писать в жанре, в котором ничего не смыслит!» (разумеется, имелось в виду городское фэнтези), «Зорич совсем обленивел, вместо хорошего романа с массой вкусных подробностей написал короткую повесть и тем испортил отличную идею!», «Зорич начитался шарлатанов от оккультизма и приобщает читающих детей к дешевой мистике!» 
Как обычно и происходит в подобных случаях, голоса тех, кому повесть показалась милой и лиричной, тонули в неотвязности этого брюзжания. Впрочем я, будучи наделенным природою темпераментом упрямца, уверен: «Королеву Кубков» стоит прочесть, чтобы вместе с Татой пройти через смрадные городские подземелья в компании незримых спасителей. 

Королева Кубков, Королева Жезлов

Девочка безучастно посмотрела вверх, в круглый колодец распахнутого канализационного люка.
Золотило куст полыни у самого края закатное солнце, красное, как перезрелая клубничина. В вышине играли в голодные свои догонялки черные стрижи. Ветер донес трель автомобильного клаксона – изуродованную мелодию из «Крестного отца». Чуть погодя – далекий поездной гул.
Давным‑давно к выходу из люка вели скобы‑ступени, но теперь они осыпались, съеденные ржавчиной.
Чтобы выбраться наверх достаточно было подпрыгнуть. Метра на три с половиной в высоту.
Девочка долго, пока не затекла шея, смотрела вверх.
– Я… тут! – набравшись храбрости, крикнула она. Эхо повторило ее писклявый призыв и, размножив, уволокло в темноту.
Прямо под люком подземная река образовывала нечто вроде сухой отмели из желтого кладбищенского песка. Роль живописных валунов, ограждавших отмель от тухлой воды, исполняли глинистые комья грязи и сплющенные пивные банки. Между ними змейками вились буро‑коричневые струи – уцененная Зона из фильма Тарковского.
Тата заглянула в сумочку. Вынула из нее старинную колоду карт. Пристроила сумку под попой и уселась в золотистом круге света, что струился из люка. Хрустнула пластиковая трубка раздавленной губной помады. Бережно перебирая карты, она вытащила одну – это был Король Кубков – и спрятала ее в нагрудном кармане джинсового сарафана. Потрогала указательным пальцем козявку спекшейся крови на расшибленной коленке, затем осторожно обвела вокруг свежей еще, сочащейся ссадины, встала и побрела дальше, в темноту.

Действие этой повести начинается жасминным летним днем, когда я, ваш проводник по миру живых картин, известных профанам как гадальные карты, осознал, что одна милая моему сердцу и вполне безрассудная юная особа угодила в пренеприятнейшую историю, и что сие хотя и свойственно ее тревожному возрасту, но все же, увы, не является залогом этой истории благоприятного окончания… Сменю‑ка я, пожалуй, этот викторианский фасон де парле, или, как выражается умник Король Мечей, «дискурс», на какой‑нибудь посовременней – пока читатель не взбесился… Да‑да, сменю. Вот прямо со следующего предложения и cменю – сейчас все равно не получится: инерция… Итак, разрешите представиться: я – знаменитый Король Кубков, самый речистый и сентиментальный из семидесяти восьми арканов Таро. Я сижу на троне, который невесомо парит у самой кромки бушующих волн, и пронзаю зрителя своим особым серо‑голубым взглядом, который женщинам обещает любовь, а мужчинам – понимание.
Я очень скромный король – не скандалю, не требую себе привилегий, не напрашиваюсь на похвалы, а если шучу, так не зло.
Другие короли совсем не такие. Король Жезлов – тот буян, завоеватель, Цезарь, Македонский и маршал Жуков в одном флаконе. Король Мечей – тот судья, критикан, гордец. Король Динариев – делец и торопыга, таких еще называют элегантным словом «негоциант», это только таким, как он, не лень ворочать миллионами… Признаться, мне трудно с другими королями, меня вообще тяготит мужское общество, пахнущее зрелостью и потом. Я предпочитаю книги, вино и молодежь, которой у нас колоде, как и везде, предостаточно – одних пажей и рыцарей восемь штук, и все такие… как нынче говорят… «шебутные». Милее всех мне застенчивый Паж Кубков – красавчик в синем тюрбане и вышитом кафтане. С ним и с его голубой говорящей рыбкой – она живет в бездонном кубке – я могу беседовать часами! Паж Кубков напоминает мне мою беспечную любострастную молодость.
А вот с нашими королевами (или, как сказал бы невежда, какие на черноморских пляжах дуются в «подкидного» и «двадцать одно», «дамами») отношения у меня безоблачные (исключая конечно, Королеву Кубков, но о ней речь еще будет).
Королеве Динариев я помогаю по саду – мы вместе хлопочем на грядках, составляем земляные смеси и боремся с вредителями. С быстрой как пожар Королевой Жезлов я веду возвышенные и умные беседы (она же выручает меня, когда я влипаю в какую‑нибудь историю, и ссужает мне денег). И даже злюка и ехидна Королева Мечей, нерукопожатная особа для доброй половины нашей плоской братии, меня ценит и по‑своему нежит. У нас с ней крепкая дружба. Королева Мечей считает: я единственный, кто в состоянии понять ее тоску и ее нескладные порывы. В общем‑то, так оно и есть.
Некоторые недалекие субъекты из младших арканов вроде рвача Двойки Динариев или склочника Пажа Мечей считают, что мое приятельство с королевами лишь следствие прежних чувственных связей… Глупости это все! Чувственно я познал лишь одну из Королев – Королеву Кубков. С остальными же знаюсь платонически. В минуты откровенности я не стану, разумеется, отрицать, что я мог бы, еще как мог бы, соблазнить Королеву Жезлов. Ее золотые локоны и веснушки меня и впрямь волнуют… Увы, в своих мыслях я разрываю отношения женщинами быстрее, чем они успевают толком начаться, я слишком хорошо знаю, что я их не люблю и никогда не полюблю, поскольку в душе у меня нет на них места – все занято Королевой Кубков… А иногда мне кажется, что я в принципе не способен любить всерьез, потому что меня самого вроде как всерьез и нет…
Это тонкие материи – особенно, конечно, вопрос «есть я всерьез или нет».
Посмотреть с одной стороны, так «мы», как нас ни зови – «плоский народец», «живые картины», «арканы» – «мы» существуем, причем во множестве.
Мир наводнен миллионами гадальных колод. Иные из них пашут, как продавцы швермы – от утренней зорьки и до вечерней, таская в мир килограммы, тонны правдивейших пророчеств и предсказаний.
Другие потаенные – все больше отмалчиваются в бельевой тиши комодов, чтобы раз в год поведать своему владельцу Самое Важное. Третьи – малоопытные, малограмотные, совсем новые, купленные по случаю какими‑нибудь школьницами, непросватанными девицами, студентами‑хвостистами, эти и букв‑то не знают, а пытаются читать, нас читать… И даже эти малоопытные – они ведь тоже кому‑то нужны и полезны…
Так вот, в мире миллионы колод, а значит миллионы таких же как я. Ведем себя мы все приблизительно одинаково (люди даже придумали умное слово архетип), выглядим – тоже… При этом смерть любой отдельно взятой колоды (а ведь и такое случается – утонет, к примеру, «Адмирал Нахимов») ничего в общем порядке не нарушит, отряд не заметит потери бойца… Это потому, что за нами всеми стоит одна сила, она не обеднеет, как не обеднеет солнце, если станет у него на один луч меньше… Вот когда думаешь об этом, о том, что нет в тебе никакой незаменимости, и даже никакой своеродности, начинает казаться, что и тебя самого нет. Ну, почти. А иной раз подумаешь этак самодовольно: ведь наша колода уникальна, и задачи, которые она уполномочена решать, тоже особенные. И что такое солнце как не совокупность своих лучей, каждый из которых по‑своему пробивает серенькую вату туч? И тогда кажется – врешь, брат, мы, арканы, все‑таки есть, и существуем всерьез, каждый в своей отдельности.
У нас, у плоского народца, всякое случается – то повздорим, то застолье устроим с братаньями… Бывает – выгоним кого‑нибудь взашей из нашего круга. Но ненадолго так, для острастки. На моей памяти выгоняли Дурака, любителя горланить песни и говорить «без обиняков»… Потом, правда, назад пустили, сжалились. Однако и номер у Дурачины теперь нулевой. А ведь мог бы быть первым… Мы, плоский народец, достаточно похожи на людей – по сути, такие же рабы страстей и обстоятельств (полагаю, поэтому‑то нас к людям и приставили). Правда, есть и отличия. Например, мы не очень‑то любим разговаривать. В девяноста процентах случаев нам, арканам, «все ясно». Мы редко спрашиваем что‑либо друг у друга. Знак вопроса появился в нашем синтаксисе лет тридцать назад. А все привычка: чуть что интересно – идти к Заоблачным Вратам, за которыми водятся ответы на все‑все‑все вопросы.
В сравнении с людьми мы, плоский народец, более миролюбивы. За несколько десятилетий существования нашей колоды свара с рукоприкладством у нас стряслась всего одна – когда драчуны с Пятерки Жезлов проиграли пари Семерке Жезлов, вооруженному дубьем детине… Помню, Ангел Умеренности разливал смутьянов водой… Смирность наша объясняется просто – мы знаем, вместе нам жить и жить, может, сто лет или двести, а в других обличьях, после гибели колоды – так и до скончанья веков. Новеньких в коллектив не пришлют, старенькие не исправятся… Есть ли смысл скандалить? Теперь открою страшную тайну (пожалуй даже прошепчу ее жарким шепотом!): мы, плоский народец, суть пленники. Подневольные мы картинки. Мы приставлены к людям, чтобы служить им, желаем мы этого или нет.
Нас отпустят на волю лишь когда все люди на земле будут счастливы.

Возьмем к примеру сегодняшнее утро.
Ночью спал я плохо – уж очень громко за окном выл пес, что живет среди сумеречных трав аркана Луна. Проснулся поздно, время шло к полудню. И проснулся бы за полдень, если бы не Семерка Мечей, ворюга и проходимец. Он, видите ли, явился предложить мне один из украденных им ночью клинков! Выгнал его – ступай, говорю, к Двойке Динариев. (Тот и впрямь скорее всего купит – что ему, барыге.) Завтракать я отправился к Королеве Динариев, она умеет стряпать, нажимает на блюда, полезные для здоровья. Тут тебе и салаты из проросших зерен, и хрустящие морковные котлетки, и витаминные коктейли с благоуханной ореховой пахлавой… Раньше я равнодушно относился к теме «здоровый стол», но вот в последние пятнадцать лет начал прислеживать – меня, Короля Кубков, так часто донимают вопросами о здоровье болящие клиенты нашей патронессы Алисы Егоровны, что я поневоле стал бдеть, как бы не поднабраться от них хворей… Потом мы с Королевой Динариев прогуливались по ее сказочному саду и, конечно, сплетничали. Думаю, если бы моя любовь, Королева Кубков, застигла меня с ней – как мы воркуем, с какой предупредительностью трогаем друг друга за края одежд – в ее глазах вскипели бы огневые слезы ревности.
К слову, сад Королевы Динариев граничит с садом Хозяйки – это она повелевает детьми, беременностями и взаимностью в любви. Мы долго стояли у ограды, вдыхая томительное головокруженье, что источал эдемский розарий, оценивающе глядели на фруктовые деревья, они плодоносят круглый год. Вполголоса гадали, что сейчас поделывает соседушка – небось, полулежит, этак томно развалясь, на своем троне (он как всегда выставлен на веранду) и любуется разноцветными искрами, которыми брызжут пробужденные полуденным солнцем алмазы ее короны? А может, кокетничает с Императором? Строит глазки святоше‑Иерофанту? «Ко мне, мужчины, ко мне!» – вышито на поясе Хозяйки.
Потом Королева Динариев отыскала прелестный кожаный мяч, его ссудил Двойка Жезлов, важный вельможа (клиенты и даже многие предсказатели принимают этот мяч за глобус, но нас‑то не проведешь!). Мы было начали уже бросаться им, когда в ажурном проеме калитки возникла простоволосая, изможденная Восьмерка Мечей, закадычная подруга Королевы Динариев. Руки ее были связаны веревками, она рыдала…
«Что на сей раз?» – участливо поинтересовалась моя гостеприимица.
«Сейчас… расскажу…» – всхлипнув, проронила Восьмерка Мечей.
Королева Динариев метнула на меня извиняющийся взгляд и сделала этакий выметающий жест своими миниатюрными пальцами – мол, ты ступай, я буду врачевать душевные раны.
Что ж… Я уже почти добрел до своего моря‑океана, когда в небе надо мной распростерлась знакомая стальная туча. Налетел ветер, туча рассыпалась на несколько курчавых облачков. Глядь – из ближнего облачка выросла рука, крепко сжимающая увенчанный короной клинок. Туз Мечей!
Я вздохнул. Небесное это явление означало, что меня, нас, зовут туда, в большой быстрый мир, где живут люди – любители разговоров и смертоубийств. Сейчас будем выпрямлять судьбы, вскрывать нарывы на мягких тканях души.
Вместе со мной в Сферу Энроф заторопились и другие – тройки и десятки, двойки и пажи, подсобные рабочие Тайны.

У нас, арканов, спаянный коллектив.
С точки зрения наблюдателя, находящегося в сфере Энроф, мы почиваем в ларце, обитом изнутри красным бархатом. Самые злоязыкие из нас – вроде Пажа Мечей – называют его саркофагом, а те, кто подобродушнее, вроде купчины в винном погребе Десятки Кубков – Нашим Прекрасным Дворцом. Ларец этот спрятан в нижнем отделении старинного секретера. Он заперт на ключ, ключ же лежит в яйце, яйцо – в утке, утка… шучу. Ключ под шерстяным ковриком возле кровати Алисы Егоровны – так зовут нашу патронессу.
Алиса Егоровна опытная женщина. Когда‑то она работала инженером в конструкторском бюро, специалистом по сопротивлению материалов. Мы уже тогда ее знали, хотя, конечно, не так хорошо. Иногда она раскладывала нас прямо на своем кульмане, на пахнущих графитом чертежах детских санаториев и техникумовских общежитий, а ее товарки, с обремененными тушью «Ленинград» ресницами (как видите, у нас было время досконально изучить материальную культуру места нашего последнего назначения), боязливо таращились на результаты гадания, прозревая сквозь нас… нет, не будущее, но всего лишь свои меленькие мечтанья и пустые страхи.
Тогда наша Алиса знала только три расклада: вездесущий «Кельтский крест», ответчика на все важные вопросы, простодушную, как цыганский романс, «Малую подкову» (в ее тетради, с выбитым золотом Марксэнгельсом на обложке, она была помечена ремаркой «на любовные взаимоотношения») и расклад из трех карт «Утро‑день‑вечер», который прорицал день текущий.
К моменту выхода на пенсию наша Алиса была уже настоящей эрудиткой по части раскладов – раскидистых, как калина, струящихся синусами‑косинусами, фигурных, уже почти фигуристых, линейных. Она разговаривала ими, а иногда даже глаголала. Как и положено мастерице.
Но тогда гадалка Алиса, еще только осваивающаяся в возрасте бабы‑ягодки, напоминала дворового гитариста, пытающегося сыграть на трех привычных аккордах сразу все полюбившиеся мелодии – от «…сбил его товарищ Ли‑си‑цин» до «Ты прошла как каравелла по высоким волнам…».
Все ее тогдашние клиентки хотели одного: любви. Случалось, она раскладывала «Малую подкову» дюжину раз за день.
В те времена «Кельтский Крест» с его судьбоносными ответами на важные вопросы и даром никому не был нужен. На глобальный вопрос «куда идти?» тогда отвечали очень локально – к любовнику. Это потом, когда Алисино КБ закрыли, а на его месте возвели нечто капиталистически‑фалличное, когда все прочие КБ и НИИ были распроданы или превращены в доходные дома, «куда идти?» вопрошали многие, пламенно глядя в пустоту перед собой.
Во времена развитого социализма я, Король Кубков, пользовался незаслуженно высокой популярностью – это роднило меня с музкомедией и болгарскими курортами. Каждый второй расклад Алиса делала на меня. По науке я назывался «сигнификатором». И хотя мужчины, как и женщины, подлежат влиянию четырех основных мастей статистически равномерно, распадаясь на четыре основных группы, по замечательной иронии судьбы советские труженицы хотели видеть именно во мне символическое воплощение своего возлюбленного.
– Он какой, ваш мужчина? – спрашивала клиентку Алиса, теребя свои массивные янтарные бусы, привезенные из прибалтийского отпуска.
– Ну… какой‑какой… Ласковый, – отвечала девушка из отдела кадров.
– Чувственный?
– Очень.
– Знак Зодиака его не знаете? Хотя бы день рожденья?
– Только познакомились…
– Глаза голубые?
– Кажется.
– Ну… – с покорным вздохом резюмировала Алиса, – значит будет Король Кубков.
Я ложился в верхний правый угол стола, а подо мной, на сияющих священным ужасом глазах девушки из отдела кадров, росла «Малая подкова». Она сулила вопрошающей служебный роман в крымской санатории, два аборта и перевод с повышением.
Реальные возлюбленные этих девушек – машинисток, инженерок, лаборанток – в жизни были либо королями мечей, либо королями динариев, изредка – королями жезлов (правда, эта честолюбивая публика сторонилась всяческих КБ как проказы). Но девушки не замечали как будто. Они хотели видеть своих мужчин поэтами, страдальцами и этакими универсальными леонардо‑да‑винчами. Последнее было ближе к правде, нежели первое и второе. Мужчины, на которых гадали кабэшные жизели (уж я‑то знаю, ведь я ходил за этой информацией к Заоблачным Вратам!) были и впрямь многогранны, но лишь в сфере личного. Дома – поблекшая жена при упрямом чаде, в курортном городе – подруга‑художница, на десять лет старше, в конторе – страстишка с химией и на каблуках. В поэзии они не смыслили дальше «все возрасты покорны», а если и страдали, так от простатита.

Внучку Алисы Егоровны звали Тата.
Ей было одиннадцать с половиной лет. Опасный возраст, когда в теле уже пробуждаются дурные репродуктивные соки, а ум и душа еще вовсю живут бесполой горней тишиной андерсеновских сказок и звериным озорством санных катаний с ледяной горы. Возраст, изрядно оскверненный писателем‑бабочковедом и основанной им сектой литераторов‑лолитописцев. К счастью, наша Тата была ненимфетна – не то, чтобы совсем некрасива, но вовсе не отмечена печатью той особой, через старческие морщины и целлюлит пробивающейся прелести, которая уже в тринадцать‑четырнадцать делает девочек капризными и блудливыми.
Лицо у Таты было широким, с чуть припухшими от застоя лимфы щеками и большим красным ртом, глаза же, напротив, были у нее небольшие, неопределенного какого‑то грязно‑серого цвета, взгляд чаще рассеянный или отсутствующий, речь медленная, грубоватая, по‑мальчишески маловнятная. Славных русых кудряшек, абрикосового пушка на лягвиях и выразительных гримасок, вызывающих приток крови к пещеристым телам – всего этого за Татой не водилось. В общем, с точки зрения современных эстетов, второй сорт. Королеве Динариев, она самая дальнозоркая из четырех королев, было ясно, что когда Тата вырастет, служить она будет Мужскому Богу, а вовсе не Великой Богине, что, впрочем, не помешает ей при желании выйти замуж и произвести одно‑два чада.
Мы, плоский народец, познакомились с Татой одним зимним вечером.
Тата болела пневмонией, Тату лихорадило. Алиса, на попечении которой уже несколько лет находилась девочка, не знала что предпринять, чтобы облегчить горящему тельцу его, не в этой жизни заслуженные, мучения. Тата отказывалась кушать, отказывалась разговаривать и, что самое вредное, не желала принимать лекарства. Только брыкалась под одеялом и жалобно подвывала. Бабушка уже почти согласилась с тем, что дитятко придется поместить в больницу – брыканья Таты она принимала за судороги. Чтобы поднять болящей настроение, был закуплен целый лоток киндер‑яиц с игрушками внутри. Но, выковыряв из шоколадной скорлупы дурно отлитый из пластмассы трехколесный велосипед, фигурку рыцаря с копьем и пупырчатую жабу, Тата потеряла интерес к забаве, смахнула дребедень с одеяла на пол и громко, жалобно разревелась.
– Не хочу яйца! Хочу сейчас карты!
Ни слова не говоря, бабушка принесла Тате затрепанную колоду игральных карт, она осталась от первого мужа нашей патронессы, барабанщика военного оркестра.
– Не эти карты! А твои! Те, такие красивые! – приостановив рев, прогундосила девочка.
– Мои?
– Ну те, с которыми ты разговариваешь, когда гости приходят! Я видела!
– Мои тебе нельзя, – отрезала бабушка.
– Сейчас  можно!
Помрачневшая Алиса проскрипела стареньким паркетом в направлении своей спальни. Вернулась уже с ларцом в руках. А внутри ларца, как уже было сказано, дожидались мы, плоский народ.
Это в грубоматериальном мире мы плоские, а в других слоях прозрачного торта Вселенной мы очень, очень многомерные. Впрочем, я повторяюсь… Для нашей патронессы доверить внучке свою заветную колоду означало пойти на подлинную жертву – она пребывала во власти предрассудка «одна колода – одна рука». (Впрочем, как и все предрассудки, этот является таковым лишь отчасти.) Алиса наивно полагала, что за всю двадцатилетнюю историю нашей с ней дружбы мы, арканы, бывали исключительно в ее руках.
На самом деле пальцы‑чужаки оскверняли нас дважды – первым был проверяющий Тихон Модестович, седовласый кагэбэшник с грозно‑костлявым лицом – Алиса еще не родилась, а он уже троцкистов чистил! Тихон Модестович обнаружил нас аккуратно завернутыми в линейчатый тетрадный лист на дне сейфа, который материально ответственная Алиса полагала своим персональным.
Второй раз случился, когда клиентка Алисы – помню, она гадала на наследство – воспользовавшись неожиданной отлучкой гадалки по вызову начальства, пошла на поводу у деятельного бабского любопытства. Выхватила нас, оставленных без присмотра, из ларца и перещупала, а потом еще и надругалась – раскладывала нами, точнее пыталась раскладывать, вульгарный пасьянс «Колодец».
Помню, мы были обескуражены таким обращением и сразу же сменили наши парадные, запредельно‑значительные лики на глянцевитые, шарлатански‑пафосные личины. Щеголи‑пажи вдруг стали скучными и пустыми, как геи‑манекенщики, короли предстали мужланами, а королевы сделались похожи кто на старую перечницу, кто на пропустившую свой поезд Каренину, а кто и на Раису Горбачеву (стоял восемьдесят седьмой год и воздействие этого образа на простую женщину было сродни действию рвотного). Нарушительнице наскучил пасьянс, она сложила нас в ларец, а там и Алиса вернулась…
С тех пор маленькая Тата частенько к нам приходила, обычно по воскресеньям.
Стоило бабушке, громыхнув бронированной дверью, отправиться на продуктовые закупки, как Тата, проворно выскользнув из‑под одеяла, вприпрыжку неслась в ее комнату, вставала на четвереньки перед кроватью. Вначале долго‑долго, цепляя черными волосами пушистую пыль, глядела по углам, искала, не поблескивает ли у дальней стены беглая бусинка или монета, очень уж любила она что‑нибудь ценное найти. Затем все‑таки извлекала ключ от заветного секретера из‑под коврика и, шлепая тапками без задников, неслась к тайнику. Осторожно, как достают из аквариума морскую свинку, Тата выцарапывала колоду из ларца и усаживалась на двухстворчатое бабушкино ложе (всегда аккуратно застеленное пледом – пионерка‑Алиса не пропустила ни одной смены в пионерском лагере и спустя полвека все еще боготворила кроватный аккуратизм). Очарованная Тата часами рассматривала нас.
– Здравствуй, девочка Тата. Хорошо ли ты вела себя сегодня? Не дерзила ли старшим? – спрашивал ее наш главный зануда Император.
– Посмотри на мои монеты, девочка. Один динарий я прижимаю к животу, два других – попираю ногами, четвертый – водрузил себе на голову. Я – делец. По‑вашему – бизнесмен. Если ты будешь слушать мои советы и советы Двойки Динариев, у тебя тоже будет свой замок с башенками и конюшней, не хуже того, что у меня за спиной, – шептал Четверка Динариев.
– Тебе нравится этот богатый кубок, маленькая принцесса? Он украшен самоцветами и сделан из лунного света. В нем – волшебное голубое вино, в котором растворены все любови мира. Смотреть в него гораздо интереснее, чем влюбляться. Потому что когда ты в него смотришь, ты влюбляешься беспрестанно – и чувство твое сильно и безгрешно! – уверяла Тату моя единственная королева, Королева Кубков.
– А я – Повешенный. Не нужно бояться, я не страшный. И повешен я не насмерть, а так, для опыта. Посмотри на меня внимательно! Я повешен за ногу, а от этого люди не умирают. Я самый гениальный среди плоского народца. Потому что я смотрю на мир не так, как все. Не люблю давать советы, ведь обычно им никто не следует. Но для тебя у меня есть один… – бубнил Повешенный, раскачиваясь на своей веревке туда‑сюда и его золотые волосы колыхались, как грива.
– Я – Королева Жезлов. У меня сильный характер и тренированный ум. Я нравлюсь тебе больше других королев. Угадала? Так и должно быть, ведь ты находишься под моим покровительством, и если кому‑то придется гадать о твоей судьбе, именно моя карта будет олицетворять тебя, милочка!
Монолог следовал за монологом. Правда, Тата нас почти не слышала (хотя «ее» карта, Королева Жезлов, и впрямь нравилась ей чрезвычайно!). Она рассматривала старинные платья наших женщин, особенно, конечно, платье Хозяйки, гладила розовым пальцем нарисованные розы и лилии у ног Магуса, трогала ногтем огромный, как луна, бледно‑желтый, Туз Динариев и всматривалась в молодые лица пажей, пытаясь рассмотреть в них черты знакомых мальчиков.

Летние каникулы начались три недели назад.
Тата, считай, жила теперь во дворе. Дни стояли долгие, яркие, благоуханные. По вечерам, во дворике детского сада, среди пестро выкрашенных гимнастических горок и алебастровых лукоморий, собиралась компания. Большинство ее завсегдатаев учились в той же школе, что и Тата, только на два‑три класса старше.
Мальчики старательно, по‑взрослому часто, курили и оттого обильно, густо плевались. Их плевки висели на мясистых листьях подорожника, будто икра крупного земноводного.
Девочки делали вид, что сидят они на лавочках в детсадике лишь по недоразумению. И что белый «Майбах», прямо из Глюкозьей песни «Невеста», уже выехал за ними, вот только по пути у миленького спустило колесо и некстати зазвонил мобильник («Из Администрации беспокоят!»), а потому поход в кино на вечерний сеанс откладывается до завтра. Добрая половина видела себя фотомоделями. Вторая половина – практически фотомоделями.
Слушали музыку, такую же убогую, как панельные многоэтажки с подсиненными краской швами, что геометрически громоздились вокруг.
Похвалялись мобильниками. У кого там камера, у кого плеер с радио, а у кого и шагомер!
Обсуждали роликовые доски и велосипеды, как на них прыгают, больно ли падать – стараниями рекламных агентств, помешанных на «урбан стайл» и всяческом «индастриале», тема, накрепко приклеенная к газировке, пиву и шоколадным батончикам, была в моде.
Неостановимо сквернословили.
Каким образом Тата попала в эту компанию, не знает даже всеведущая Королева Жезлов.
А вот задержалась она там из‑за долговязого мальчика по имени Олег. Он был старше Таты на три года и, несомненно, относился к худшей разновидности людей, несущих на себе стигматы масти мечей. Влюбленные взгляды Таты он принимал трезво и расчетливо – как ценную находку, которую предстоит выгодно продать, а деньги – лихо прогулять. Он всерьез обсуждал с друзьями возможность близких отношений с Татой и в далекой перспективе даже совокупления. Те называли Тату «малой» (эта кличка к ней вскоре пристала) и благоразумно советовали Олегу переключиться на сверстниц. Олег, однако, продолжал любезничать с Татой – в том понимании слова любезность, которое доступно зверятам: показывал «приколы» на экранчике своего телефона, норовил угостить «Клинским», игриво душил.
Когда Тата уходила домой (происходило это ровно в девять, как велела Алиса), Олег и компания, по недостатку других тем, обсуждали Тату.
– Приколитесь, Малая сказала, что после школы пойдет в университет! – лелея прорезавшуюся в голосе хрипотцу, говорила девушка Анжела. Устроив между резцами пузатую, с белой полосой семечку, она хищно разгрызла ее.
– Работать? – спрашивал Веталь, восьмиклассник с безбровым лицом и шрамом на стриженной ежиком белявой голове.
– Дурак, учиться.
– На кого?
– На биолога, говорит.
– Брешет.
– А чего, у нее родаки богатые.
– Богатые? Да у нее даже мобилы нету!
– А деньги есть. Я ее вчера попросила занять две тысячи рублей, дала.
– Тоже мне – две тысячи.
– Олежа вот не дал, – Анжела кокетливо прищурилась. Получилось шлюховато.
– Да он и так всем должен. Будет он еще тебе давать. Да, Олежа?
– Да ну на хер, – басил Олег, вырисовывая прутиком на песке скалящуюся рожу.
Так они и беседовали, оставляя после себя черную подсолнечную шелуху, неумелые, напитанные слюной, окурки и плохие воспоминания.
– А давайте над Малой приколемся? – предложила однажды Алла, обладательница взрослого, по‑бабски угрюмого лица с широким непородистым носом.
– Типа? – с особой, вопросительно‑утвердительной интонацией поинтересовался Веталь.
– Типа Олежа ей назначит свидание. Эта придет. А мы будем смотреть и прикалываться.
– И в чем прикол? – в голосе Веталя звучал скепсис, который апологеты рабочего класса склонны звать здоровым.
– Ну… не знаю.
– Вот если бы Олежа не пришел… на это свидание… вот это был бы реально прикол! – улыбнувшись углом рта, сказала Анжела.
– Да ладно. Подождет пять минут и чухнет. Всего прикола, – стоял на своем Веталь.
– Малая? Пять минут? Да ты ее не знаешь! – взвилась Анжела. – Будет час ждать, а потом еще разревется!
– Ну и толку?
– Проучим ее.
– Хоба, а можно круче! – оживился девятиклассник Мичин, его все звали по фамилии. Чувствовалось, он не на шутку разгорячен идеей. – Пусть Олежа забьет ей стрелу в Магазине. Она туда внутрь зайдет. Мы засов задвинем. Посмотрим, что она будет делать.
– Обоссытся, наверное, – хмуро усмехнулся Веталь. – Будет орать «Олежек! Любимый! Спаси меня! Мне так страшно!» – последние слова Веталь произнес тоненьким голоском, небесталанно изображая девичье отчаяние.
– Может ну его к бесу? – вяло возразил Олег. Большими пальцами обеих рук Олег щупал клавиатуру мобильного – пока товарищи спорили, он отстреливал летящие из правого верхнего угла экранчика звездолеты мутантов.
– Ты вообще сиди. Твое дело только ей сказать, – задумчиво изрек Мичин, и в качестве последнего неотразимого довода добавил: – Ты мне должен вообще, забыл?

К своему первому свиданию Тата готовилась в вихре деятельного исступления – будто собиралась в школу к своему самому первому Первому сентября. Впрочем, ведь и свидание – первый класс взрослой жизни.
Прыщ над бровью был с горем пополам выдавлен, ранка прижжена водкой, найденной в холодильнике (Алиса держала ее для компрессов). Ногти – вычищены и подпилены. Волосы вымыты, причем дважды. Тата даже выстригла себе челку – кромка получилась косой, но так даже актуальней, успокаивала себя она.
Набег, совершенный поутру на косметический столик Алисы, принес Тате несколько полезных трофеев: тональный крем (им Тата собиралась замаскировать ранку от прыщика), перламутровую помаду и лак для ногтей. Правда, маникюра, несмотря на полтора часа мытарств, у Таты не получилось – кисточка в неумелых руках облизывала что попало и помимо собственно ногтей золотисто‑оранжевый колер приобрели также и нежные беленькие кутикулы. Насупившись, Тата свела лак вонючим ацетоном.
Примерно два часа Тата крутилась перед зеркалом, примеряя уведенные из шкафа бабушкины торжественные платья времен щедрых премий за проектирование газопровода Уренгой‑Помары‑Ужгород – поначалу задумка явиться пред очи Олега а ля Королева Кубков казалась ей прекрасной. Но потом, вспомнив заветы Анжелы и Аллы («слишком навороченных пацаны стремаются!»), Тата остановилась на джинсовом сарафане и полосатой кофточке, каковая, впрочем, вскоре обнаружилась в корзине для грязного белья. Пришлось согласиться на футболку с надписью «Sharm‑el‑Sheih». Старая Алисина клиентка, владелица агентства недвижимости Варвара Петровна, презентовала эту футболку на Татин день рожденья.
В молодости главбух Варвара гадала на любовников, затем переживала за оболтуса‑сына, то и дело ввязывавшегося в мутные истории с давящими очертаниями казенного дома на заднике, а после пятидесяти открыла для себя вечные ценности в виде мохнатого кобеля по кличке Бендер, свежевыжатых овощных соков и отдыха на морях по системе all inclusive. Теперь Варвара Петровна приходила редко, в основном чтобы подстраховаться перед особенно важными сделками. Алису она уже давно, и отчасти заслуженно, воспринимала как соавтора собственной судьбы. А гонорары всегда подзвучивала подарками и прочей милой мишурой женского приятельства.
Прежде чем покинуть дом, Тата выдернула из розетки видавший виды бабушкин «Локон» – попытка подкрутить кончики волос окончилась очередным за этот день фиаско.
Она почистила зубы, в восьмой раз надушилась и, на ходу пообедав шоколадной вафлей и помидором, бросилась вниз по лестнице.
Сердечко Таты стучало громко.

«Магазином», где назначено было Татино свидание, называлось гадкое и глухое место – один из отрогов построенной еще при царе Леониде станции, обеспечивавшей очистку сточных вод городской канализации.
С высоты полета стрижа станция напоминала бетонную черепаху – раскинувшую лапы, вытянувшую навстречу не поймешь чему тупую башку и, словно рулевым веслом, помогающую себе обрубком хвоста.
С наступлением капитализма коммунальное тело города ссохлось и одряхлело. Окраинная станция‑черепаха, неподалеку от которой, считай, оканчивался город, не составляла исключения. Зимой в облупившихся помещениях станции ночевали бомжи, на подступах к ней сводили счеты беспризорные собачьи стаи. Что, впрочем, не мешало станции функционировать – в ее черных глубинах как встарь урчало, дрожало и механически переваливалось что‑то значительное.
Многие служебные комнаты, ранее всегда закрытые, теперь были распахнуты настежь – делай что хочешь (засовы и замки сдали на лом сильно пьющие, а оттого ежеутренне предприимчивые граждане).
Одну из таких комнат, правда, с уцелевшим засовом, глядящую дверью на далекие бетонные брикеты Татиного района, облюбовали для своих идиотских нужд пацаны – там они курили (один раз даже низкосортную ростовскую дурь), понемногу выпивали и мечтали о разных гадостях.
На дверях повесили найденную на свалке табличку.
Вся в ржавых пятнах, она сообщала расписание работы некоего магазина. Обеденный перерыв с 13‑00 до 14‑00 на ней обозначался стилизованной чайной чашкой. Над ее поверхностью левитировала черная запятая ароматных испарений.
Дверь Магазина была притворена. И Тата робко постучала.
На часах без пяти минут пять. Но, может статься, Олег, как и подобает Ромео, пришел раньше?
Не ответили.
Тата смело вошла. Здесь она уже бывала однажды, вместе с Анжелой – тогда Анжела забыла в Магазине солнцезащитные очки (их девочки в Татином дворе носили до самого октября, по большей части на темечке – получалось нечто вроде кокошника).
Скрипнули пружины продавленного дивана, Тата устроилась в углу. Она причесалась, скрестила руки на груди и принялась ждать.
В умной головке Таты хороводили сцены романтических объятий из урывками виденных мелодрам.
Она даже придумала, что скажет Олегу когда он наконец появится.
«А давай уйдем отсюда! Здесь так мрачно!»
«Но куда?» – спросит Олег.
«К метро прогуляемся. Там открылся новый зоомагазин!»
«Зоомагазин? Круто! Ты любишь животных?» – спросит Олег.
«Еще бы! Особенно морских!»
«Хоба! Типа тюленей, да?» – спросит Олег.
«Ну да. И дельфинов. Они очень развитые!»
Вот как‑то так.
Когда она, разнеженная амурными видениями, вынырнула из кокона грез, на часах было пятнадцать минут шестого.
Западное уже солнце пробралось сквозь щель в двери Магазина, проложило янтарное шоссе через противоположную дивану белую стену‑целину, вырвало из сумрака цветную латку плаката, бесплатно прилагавшегося к глянцевому журналу о компьютерных играх. Парень и девушка с косой до пояса, одетые в форму времен Великой Отечественной, смотрели в мир озлобленными глазами профессиональных героев. В руках они сжимали оружие.
«В тылу врага» – гласила надпись. Слева от плаката чернела дверь, уводящая вглубь станции.
Не успела Тата как следует рассмотреть бесстрашных красноармейцев, как в комнате стремительно потемнело.
Это дверь захлопнулась.
Вначале Тата подумала «ветер шалит», но когда с той стороны прошуршал железом по железу длинный язык засова, Тату осенила мучительная догадка – вот только что белая рука провидения перелистнула первые страницы новой сказки, где нет морских животных, поцелуев взасос и никому не интересны зоомагазины.
Я тоже это почувствовал. И окончательно проснулся.
Весь предшествующий этому месяц мы, плоский народ, были погружены в свой уездный сон наяву, прерываемый редкими выездами да балами – какими роскошными раскладами развлекала нас Алиса на оторопевших глазах захожего мосфильмовского режиссера – гадал на кассовые сборы! Увы, клиентов, как и всегда летом, было негусто, проблемы у них были ерундовые («поступит ли Саша в институт?», «куда подевался загранпаспорт?»), словом, наши вакации длились и длились. И мне даже начало казаться, что в Сфере Энроф, по крайней мере, в сфере моей ответственности, все к лучшему, и незачем трудиться, и незачем вообще. Я почуял неладное лишь когда в половине пятого Тата рывком раскрыла наш бархатный ларец, похитила колоду и сунула ее, прямо в кисейном чехле, в единственное отделение своей длинной сумочки с фотографией щенка на холщовом боку.
Слева от нас мистически шуршали новые сторублевые купюры, справа химически пованивал золотистый лак для ногтей и розовая помада бабушки Алисы. Над нами скрипел поддельной крокодильей кожей красивый взрослый органайзер – девственно чистый, добротный, взятый явно за компанию.
Когда дверь Магазина захлопнулась, по воде в моем кубке пробежала ничего хорошего не обещающая рябь.
– Что же это теперь будет? – крикнул я, адресуясь по преимуществу старшим арканам. Я был растерян.
Мы, плоский народец, не то чтобы знаем больше людей. Мы знаем совсем другое. Если люди – это зрители в зрительном зале, то мы – рабочие кулис. И даром что нам гораздо чаще чем людям, кажется что мы постигли замысел Режиссера. А, впрочем, может и постигли. По крайней мере, Ангел Умеренности, Звезда и Смерть производят именно такое впечатление.

Комната погрузилась в густые сизые сумерки.
Как ни странно, Тата совсем не испугалась.
Она подошла к двери, прислушалась – получилось совсем бесшумно, благо на ней были тряпичные туфли на резиновой подошве. С той стороны доносились смутные шорохи.
«Наверное, какой‑то рабочий шел мимо, видит дверь открыта. Подумал что непорядок. Вот и закрыл», – решила рассудительная Тата. И тут же додумала: «Ну ничего. Придет Олег, откроет.»
Отыскавши быстрое утешение, Тата возвратилась на свой диван. Стараясь не скрипеть пружинами, уселась.
Прошло еще пятнадцать минут.
Впервые Тата пожалела о том, что так и не выпросила у Алисы свой собственный мобильный телефон.
Она вновь подкралась к двери и прильнула к ней ухом.
Там, снаружи, наметилось уже отчетливо уловимое движение – хлесткий шелест ветвей ближней сирени, толчки, сдавленное хихиканье.
И вот, словно новая тема в партитуре – "Черный бумер под окном катается… " – пропиликал мобильник Веталя.
Тата сразу узнала позывные.
И комок обиды подкатил к ее цыплячьему горлу.
Сразу придумалась еще одна, все объясняющая, история.
«Олег не смог прийти, потому что у него опять заболела мама. Он побежал за лекарствами в аптеку. В это время возле Магазина случайно оказался Веталь. Он увидел как я зашла в Магазин, и решил меня проучить. Потому что в Магазин нельзя никому заходить без разрешения Веталя. Потому что он тут хозяин, ведь это он нашел диван, принес из дому чайник и пепельницы из пивных банок тоже сделал он, Веталь.»
Все в этой истории было неправдой. Даже электрочайник принадлежал Мичину. Но одна интуиция была верной – Тата поняла, что Олег уже не придет.
Решение бежать буквально затопило Тату. Ей вдруг стало до слез омерзительно. Перед ее мысленным взором встало отталкивающее, плоское лицо Веталя, и она поняла, что встреча с ним не только нежелательна, она немыслима.
«Надо в эту дверь, которая ведет в подвал, а потом, наверное, на ту сторону станции. Выйду там из какой‑нибудь такой же двери. Во всех больших старых постройках много всего одинакового. Наверняка есть такой Магазин где‑то там. В крайнем случае, всегда можно вернуться…»
Размышляя так, Тата подступила к двери рядом с плакатом из компьютерного журнала. Деликатно, стараясь не создавать шума, приоткрыла ее. Разглядеть что там, во мраке, было трудно, явственно наметились лишь бетонные ступени – они воском оплывали вниз. Из глубины дохнуло сыростью, мочой, стоялой водой.
Но отвращение, которое испытала Тата, представляя себе, как будет спускаться по лестнице, заросшей экскрементами своих дворовых приятелей, было совсем небольшим по сравнению с той физиологической, необоримой гадливостью, что внушал ей Веталь – с его кривыми улыбками и шепелявой, под урку, речью.
Вдруг Тата вспомнила о коробке спичек, он лежал рядом с электрочайником на столе. Тихонько возвратилась, схоронила коробок в нагрудном кармане сарафана и юркнула в темный лаз, притворив за собой дверь.

Тата никогда не была трусихой. Не боялась ни высоты, ни пауков, ни страшилок про морское диво Ктулху и Черную Руку.
И все‑таки, когда она обнаружила, что мрак за ее спиной уплотнился и стал как будто упругим, даже ее бесстрашное сердечко присмирело.
"Бояться очень глупо, надо идти дальше! " – подбодрила себя она.
Четверть часа прошла с тех пор, как Тата достигла конца каменной лестницы, начинающейся в Магазине, и, очутившись под сенью высокого черного свода, несмело двинулась вперед, держась рукой за стену.
Запах фекалий уже давно развеялся – забираться так далеко от двери Магазина приятели Веталя не отваживались. Зато утвердился запах гнили. Казалось гнил сам воздух.
Шлепающим звукам Татиных шагов аккомпанировал плещущий рокот воды, но откуда именно он доносился – Тата не могла разобрать. Казалось – отовсюду разом.
Звук этот обнадеживал Тату. Ей казалось, он подтверждает ее теорию, согласно которой она находилась под самым брюхом «черепахи», где что‑то такое, индустриальное, с водой происходит. А коль скоро так, значит вот‑вот впереди покажется лестница, родная сестра той, по которой она спустилась, только ведущая наверх…
Она чиркнула спичкой (это была уже третья, еще нескоро Тата поймет, что спички следует экономить). Бетонный свод впереди безнадежно длился.
Коридор, по которому она теперь шла, был сравнительно чистым, прямым, сухим и почти нестрашным. На его стене были начерчены таинственные аббревиатуры «АВХ‑1», «НН‑НП»… Тата не понимала, конечно, их смысла, но буквы, милые русские буквы, согревали – в самом их кириллическом образе мреяло что‑то родное, школьное. Погладив очередную абракадабру подушечками пальцев, Тата двинулась дальше.
Когда коридор начал как бы нехотя забирать вверх, Тата вновь воспряла духом.
«Значит правильно я догадалась!» – подумала она. И еще: «Как здесь холодно…»
Она заторопилась, ускорила шаг, но вдруг споткнулась о бетонный наплыв и нелепо растянулась на полу. Подобралась.
«Не страшно» – утешала себя она, стараясь не вспоминать, как настырно саднит ободранная коленка.
Впрочем предвкушение скорого избавления заставило Тату совсем позабыть о боли. Она вслепую отряхнула платье и как могла быстро зашагала к грезящейся цели, вот здесь, должно быть здесь, за этим порожком.
Однако, никакой лестницы наверх, в Магазин‑близнец, за порожком не обнаружилось. Коридор рывком уходил вправо и…. вниз.
Еще одна спичка уныло потухла.
Тата шморгнула носом.
Ослепленные пламенем глаза нехотя привыкали к кромешной темноте, плавно переходящей в кромешную, склепную тишину и обратно.
«Наверное, надо назад», – рассудила Тата и неуверенно обернулась.
Чернота. И позади, и впереди она была как будто одинаковой. Но чернота впереди все же казалась чуть более привлекательной, поскольку незнакомой.
А вот чернота сзади… С каждым мгновением становилась она все более недружелюбной. На нее все меньше хотелось смотреть. В нее не хотелось снова входить. Это была уже «использованная» чернота.
Но главное, там, за завесой плотного смрада, ее ждал Веталь и его глумливые приятели.
«Нет, назад никак нельзя», – с тяжелым вздохом решила Тата.
Она сделала три неуверенных шага. От тщетных попыток разглядеть что‑либо у нее начали слезиться глаза.
Тата грубо растерла набрякшие веки пальцами и решила, что дальше будет идти в закрытыми глазами. Вытянув вперед руки. «Как робот», – подумала она и эта метафора очень ей понравилась. Она напоминала ей о мультфильмах, где роботам все нипочем.
Так она и двигалась – медленно, монотонно, механическими мелкими шажками слепой.
Все дальше удалялась Тата от Магазина, от «черепахи», от безмятежности своего медленно иссякающего детства.

Наконец удача как будто улыбнулась ей.
Коридор влился в коротенький, с бетонными кольцевыми наростами, проход, затем был шершавый пандус, ведущий в гору. Вскоре возник еще один тоннель, который вдруг сошелся с более просторным собратом, по дну которого протекала… речушка!
Тата обрадовалась ей, как радуются знакомому лицу в скучном заграничном отеле. Вода! По крайней мере, можно думать, что в воде кто‑то живет. Ну кто‑кто… рыбки какие‑нибудь, головастики, червяки… Живые, добрые, глупые, твари. Вода облизывала ноги Таты жирным, теплым языком.
Беспечно чиркая спичками, Тата захлюпала вперед, прилежно прикусив губу. Как же она обрадовалась, когда за плавным поворотом тоннеля послышался задорный собачий лай!
Звуки эти не казались гулкими, ухающими, как если бы собака находилась в тоннеле. Да‑да, доносились они откуда‑то… снаружи! Из большого, напоенного летом мира!
Взволнованно дыша, Тата миновала поворот.
И застыла, сраженная на миг блаженной картиной – злая чернота редеет, истончается до серого мерцания и превращается… в столб медового света, пронзающего подземелье!
«Вот же классненько… Классненько!» – ликуя, прошептала Тата.
Она сощурилась, приглядываясь. Все так и есть! И это никакой не мираж!
Тату подхватила и понесла волна счастья.
Она задорно шагала по руслу тоннельного ручья, поднимая мириады мутных брызг.
Не прошло и пяти минут, как она оказалась в центре вожделенного золотого столба. Там ручей образовывал нечто вроде отмели. Тата откинула со лба мокрые от пота волосы, выбралась на отмель и посмотрела вверх.
Итак, она находилась совсем недалеко от поверхности. Метрах в трех‑четырех.
Прямо над ней зияла дыра распахнутого канализационного люка. Когда‑то к ней, по сделавшейся вдруг совершенно плоской стене тоннеля, вели железные скобы‑ступени. Теперь их не было.
Тата закричала. Потом вновь позвала на помощь.
Но помогать никто не вызвался.
Она голосила еще долго, не столько уже уповая на подмогу, сколько стремясь выкричать, выдавить из себя воплем ту подрагивающую, тяжелую муть, которая облепила изнутри ее легкие, запрудила брюшину, свинцовой слизью обволокла горло.
Как ни странно, Тата не заплакала, как заплакал бы на ее месте всякий.
Она лишь насупилась и сглотнула, как глотала микстуры, горький ком отчаяния. Затем вынула из сумочки колоду, нашла в ней меня – без лишней скромности отмечу, что она доверяла мне больше других королей (злые языки утверждают, это оттого, что я напоминал Тате ее дядю Максима, бездетного инженера‑атомщика) – и переложила меня в нагрудный карман джинсового сарафана.
Я не стал надоедать ей словами утешения. Сказать по правде, не было на них времени – она смотрела мне в глаза пять десятых секунды и за это крохотное времечко я должен был успеть сообщить ей кое‑что полезное.
– У тебя в сумке органайзер. Если несколько его страниц вырвать и покрепче скрутить, получится хоть и быстрый, но все же факел.
Тата меня услышала. И, бросив прощальный взгляд на лжеспасительный люк, двинулась дальше.

Разветвление петлястого, похожего на кишку тоннеля, по которому она шла, не сворачивая, около часа, Тата предсказала наощупь – изменился рельеф стен. Подряпанный, заросший грибком бетон вдруг обратился оштукатуренным кирпичом. Штукатурка была сравнительно свежей и пахла привычно, буднично – подвалом, подъездом, стройкой – и куда отзывчивее отвечала на Татины касания. Да и изнуряющие гнилые миазмы как будто исчезли!
Тата решилась зажечь спичку (к слову, их теперь оставалось девять штук плюс одна сломанная). Подпалила факел (после некоторых колебаний она все же раздербанила дорогую вещь). И… о радость! Обнаружила… обнаружила вот что.
Тот отрезок кишки, что был отштукатурен, плавно шел вниз. Он казался более ухоженным и почти даже прохожим. А вот другой, существование которого она заподозрила по слабым токам воздуха, шел резко вправо и оканчивался ступеньками. Ступеньки эти вели наверх (направление интуитивно радовало Тату, ей просто физически хотелось света, как хочется есть или пить), но выглядели запыленными, доисторическими.
Так вверх или вниз?
И тут она вновь вспомнила про колоду в своей сумочке – то ли самый горластый из нас – Дурачина – смог до нее докричаться, то ли Отшельник дошептался. Она извлекла карты. И жестом, которым размазывают блинную жижу по сковороде, разложила нас рубашками вверх прямо на полу (в точности таким манером лет восемнадцать назад делала это начинающая гадальщица Алиса).
«Дорогие… люди из колоды! Пожалуйста… подскажите… что‑нибудь!» – сбивчиво прошептала Тата. По дрожи ее пальцев было ясно: она вытащит всего одну карту, больше просто не решится.
Мы, плоский народец, соображаем быстро. Отвечать вызвался Рыцарь Мечей.
«Мой меч указывает как раз в сторону оштукатуренного тоннеля. Если она пойдет по ступенькам вверх, то попадет в тупик и до утра не выберется! В общем пойду я!» – воскликнул он.
«А если она подумает, что ты символизируешь совсем другое? Вдруг она решит, что твой бравый вид обещает ей, что никуда спешить не надо и с минуты на минуту появится спаситель на белом коне и в латах? Точь‑в‑точь как ты?» – нудным голосом спросил вечный перестраховщик Семерка Динариев.
«Да отстань ты!», – бросил Рыцарь Мечей, записной грубиян.
Тата ощупью вытащила случайную – как ей казалось – карту, положила ее на бетонный пол перед собой и зажгла факел.
Рыцарь Мечей пронесся во весь опор сквозь дрожащий пламень. Мол, следуй за мной туда!
«Ладно. Сделаю так», – кивнула сообразительная Тата.

Труба, по которой теперь, согнувшись в три погибели, следовала Тата, была выкрашена серо‑зеленой краской, которую изобрели в шестидесятые годы минувшего века исключительно для того, чтобы наводить на сынов человеческих уныние и тоску. Не удивительно, что именно ею красили советские вытрезвители духа – коридоры загсов, приемные комиссии институтов, казармы и ленинские комнаты.
Чтобы отвлечься от незавидной своей доли, Тата предавалась излюбленному занятию – мечтаниям о живой шиншилле.
Пушистые эти крысы страшно нравились ей. Она представляла себе, как заведет одну. Как будет кормить ее пророщенным овсом и отрубями, какой славный, с опилочной выстилкой внутри, устроит ей домик, как станет лечить ее, если та заболеет.
Когда труба, к явному облегчению измучившейся путешественницы, открылась в вымощенную кирпичом подземную галерею, Тата вдруг вспомнила, что так и не придумала своей шиншилле кличку. Больше других ей нравилось имя Иннокентий, но тут крылся подвох: еще на прошлый день рожденья она твердо решила, что шиншилла, которую ей обязательно подарят на следующие именины, будет девочкой. И как же быть? Допустимо ли назвать девочку‑шиншиллу Иннокентией? – вот какой вопрос обдумывала Тата со спасительной увлеченностью.
Это был самый угрюмый участок подземелья из всех, что Тата уже миновала.
То и дело в галерею, где‑то на уровне Татиных ляжек, открывались узкие прямоугольные отверстия‑бойницы, заполненные тяжелым удушливым газом (мы, плоский народец, предолго спорили, о том, что это за дрянь и откуда она). Шелушащиеся стены галереи были обильно покрыты разновсяким мусором – прошлогодними листьями, истлевшими газетами, линялыми пищевыми пакетами и комьями грязи – вероятно, весной и осенью помещение затопляли сточные воды…
Потолок галереи был достаточно высок, но если в человеческих жилищах высокие потолки сообщают находящемуся в них комфортабельное чувство неба, то в подземельях высокий потолок неприятен, он лишь сообщает мучительной тревоге еще одно, третье измерение…
«А если бабушка и в этот раз не разрешит шиншиллу, я пойду и сама куплю, наперекор!» – постановила Тата. И тотчас споткнулась о горку битого кирпича, что громоздилась возле обваливающегося участка стенной кладки.
Тем временем потолок галереи становился все ниже. В самом ближайшем будущем галерея грозила выродиться в очередной, до дрожи знакомый Тате, серо‑зеленый коридор. Так и вышло. Однако, имелось в этом новом коридоре и кое‑что необычное – по потолку ползли упитанные электрические черви‑провода.
Справа от входа в коридор виднелась дверь неопределенного буро‑коричневого цвета.
На двери – рисунок белой краской. Носатый, с дерзкой ухмылкой, солдат одним ртом курит отчаянно дымящую сигару. В правой руке вояки – бутылка с тонким водочным горлышком. В левой – нечто вроде поезда с вагончиками, Тата не сразу угадала в нем стилизованный шашлык на шампуре. Надпись: «Дембель‑86».
Тата так увлеклась разглядыванием граффити, что совсем не заметила табличку с черепом и костями, которая сиротой стояла в полуметре от порожка.
Возле двери, которая выглядела опрятно и лжеспасительно, Тата вновь занервничала. А вдруг ей нужно вовсе не в коридор, который, конечно же, продлится еще одной осклизлой трубой. А в эту самую смешную дверь? А вдруг там… лифт наверх?
Тата воспламенила еще один факел от старого, уже агонизирующего, и в неровном его свете вновь разложила колоду.
«Что там за дверью?» – спросила она.
Дискуссии на предмет того, как именно Тате ответить, на этот раз заняли у нас долгих два часа. К счастью, два часа по времени нашего Плоского Королевства, которое, как известно, идет гораздо быстрее человеческого. Для Таты же не прошло и двух секунд. Спорили о том, как подоходчивее объяснить девочке, какую именно опасность представляет собой старая трансформаторная будка с оголенными контактами.
Пятеро вооруженных забияк с Пятерки Жезлов голоса себе сорвали, ходатайствуя за вибрирующую средь молний Башню.
Дескать, Тата увидит, как объятые ужасом людишки валятся из окон Башни к вящей славе Господней, и поймет: туда ей не нужно.
Мы, партия умеренного устрашения, ратовали за Повешенного. Вот взглянет Тата на него и поймет – за дверью ее ждет кое‑что посерьезней этой постной рожи с рыжей щетиной.
Но тут помогать вызвался сам Дьявол.
«Что ни говори, а страшней меня для простого человека карты нет, – самодовольно сказал он. – Вот сижу я, господин, с рогами и крылами, на черном троне, а у самых мохнатых ножищ – мои нагие данники, мужчина и женщина, к трону моему прикованные стальными цепями. И одного взгляда в глаза мои достаточно, чтобы остановиться!»
Мы согласились, хотя Дьявола, конечно, недолюбливаем. Но скорее за склочный нрав, чем за общую, так сказать, инфернальность. Ведь ко всем известному Князю Тьмы наш Дьявол отношение имеет такое же, какое дорожный указатель – к пункту назначения. Он всего лишь свидетельствует: эта дорожка ведет в ад, да и эта в перспективе ведет.
Дьявол оказался прав – Тата испуганно сгребла нас гуртом и, не глядя больше на дембельскую дверь, спрятала.
«Да дверь наверное и заперта…» – с притворной непринужденностью рассудила Тата и продолжила свое угрюмое странствие.

Злоключения Таты имели для меня одно отрадное следствие – моя любовь Королева Кубков оторвала‑таки взгляд от драгоценной вазы с чародейственным вином.
Она отставила свой священный Грааль в сторону, по‑детски трогательно зевнула, несколько раз сморгнула – чтобы отдохнули близорукие глаза‑незабудки, и, поджав ножки в парчовых туфлях, удобно устроилась на троне. Не скажу, чтобы она позвала меня или сделала мне знак внимания. Но по крайней мере теперь она могла  его сделать!
«На этот раз я обязательно ее добьюсь!» – решил я. Но вместо того, чтобы тотчас отправиться к ней, как сделал бы стремительный Король Мечей, я лишь поплотнее закутался в свой желтый шерстяной плащ – с севера дул пронизывающий ветер опасности – и принялся робеть и печалиться, припоминая, какими были столетия наших с ней отношений.
Мы с Королевой Кубков созданы друг для друга. Так говорят все влюбленные, но, поверьте, в нашем случае так и есть.
Мы принадлежим к одной масти, которая славна своей глубиной и сердечностью (в стилизованные сердца выродились наши кубки в игральных колодах, назвавшись «червями»). Наш цвет – голубой, наша стихия – вода. И бесплотные музыканты на далекой планете Нептун играют свои ноктюрны лишь для нас и тех, кто нам вверен.
Наши души похожи, как озерная вода на морскую. Они податливы, ранимы, чувствительны и непостоянны. В этом сходстве кроется и причина наших неудач, и залог нашего счастья.
Ведь что такое счастье в любви как не отсутствие необходимости все объяснять?
С другой стороны, разве скука – не движитель всех несчастий на земле?
Стоит нам сойтись, и нам обоим становится муторно – боимся заскучать.
И мы расходимся. То есть это она уходит от меня. А я остаюсь.
Расставшись со мной, моя Королева Кубков, словно хмельная ундина, ныряет с головой в романный омут.
Первым делом она бросается на шею Короля Мечей, чей каменный трон украшен изображениями мотыльков и чья любовь живет, извините за банальную метафору, столь же долго.
Вокруг его трона даже летом вьются ледяные смерчи и оттого он никогда не откидывает на спину капюшон своего плаща, даже корону носит поверх. Представьте себе идиотский вид!
Лицо его – желтоватое, бледное, с запавшими скулами, набрякшими веками и выцветшими бровями никто не назовет привлекательным. Но мою милую это не смущает – очутившись в мертвящей прокурорской ауре Короля Мечей она и сама начинает мыслить как товарищ следователь. Во всем принимается выискивать смысл, справедливость, целесообразность (на этих меченосных нивах уродилось и присловье «с лица воды не пить»). Начинает говорить многословно и цинично и вместо того, чтобы смеяться и дарить миру ласку, все время норовит «дойти до самой сути», с азартом дилетантки бросается воевать с мировой глупостью и рассуждать о бремени власти… Стоит ли говорить, что все эти вещи у Королевы Кубков получаются так себе? Разящий клинок абсолютного разума выскальзывает из ее белых рук, созданных для того, чтобы пеленать младенцев и промывать гноящиеся раны. Король Мечей быстро теряет к ней интерес, принимая ее эмоциональность за истеричность, а простоту за недалекость. Его чахлое либидо слишком быстро насыщается эликсирами ее взыскательного тела… Жаль, что фригидная всезнайка Королева Мечей (та самая Пиковая Дама из кошмаров старинных кутил) никогда не полюбит Короля Мечей. Плоский народец стал бы благополучней, будь эта пара замкнута сама на себя. Увы, секс между женщиной и мужчиной мечей по накалу страсти напоминает спаривание сельдей у берегов Антарктиды…
Когда роман с Королем Мечей увядает (в стиле «давай останемся как бы друзьями»), моя любимая принимается строить глазки Королю Жезлов, самому настоящему из настоящих мужчин.
По правде сказать, этот субчик нечасто сиживает на своем золоченом троне. Все больше рыщет, как лев, по окрестностям, высматривая самок для своего гарема, и королевства, оставшиеся без присмотра – что бы еще прибрать к рукам? Но моя искательница не прочь подождать. Она терпеливо устраивается у края гранитной плиты, на которой стоит его кресло, и, пока тот шастает, смело, как желанная гостья, поблизости располагается. Рассматривает суковатый хозяйский посох, тот самый, который как скипетр, а может, как антенну, держит в руках Король Жезлов когда ему приходится показываться на публике во время гаданий. Вертит в руках его островерхую корону, задумчиво поглаживает горностаевую оторочку плаща – все невозвратимей погружается она в мечты о том, каким блистательным и щедрым будет с ней Король Жезлов, когда вернется.
Пожалуй, из всего сонмища любовников моей королевы с Королем Жезлов мне примириться всего легче – по крайней мере, этот порыв я могу понять.
Будь я женщиной, я наверняка соблазнился бы малахитовым блеском его очей, роковой тяжестью медных локонов и ребячливой широтой замыслов. И клиентки Алисы, обзывавшие по невежеству своих возлюбленных королей жезлов «королями бубен», всегда могли рассчитывать на мою консультацию. Увы, страсть Короля Жезлов недолговечна и подобна радости избалованного чада при виде горы новогодних подарков. Жаль только моя королева вот уже несколько сотен лет желает переоткрывать этот печальный закон природы исключительно на собственном опыте.
Когда пресытившийся Король, притворившись Шестеркой Жезлов, седлает белого коня и тайком, пока моя милая спит, обессиленная бурной ночью, уезжает на поиски непросватанных принцесс и непобежденных драконов, наступает время Короля Динариев.
Он подкупает мою королеву своим постоянством, домовитостью и практицизмом. Своей укорененностью в потоке дел и делишек. А также всем прочим, в чем он является полной противоположностью нашего рыжеволосого донжуана.
Поначалу Королеву Кубков умиляет его угрюмая неразговорчивость. Медлительность Короля Динариев она принимает за основательность. Его неспособность абстрагироваться, подняться над ситуацией и воспарить в небеса, где вольно живут белокрылые птицы идей – за глубокое понимание материального мира. Его страсть к земле, землице, она принимает за то же самое. А ведь это всего лишь пережиток крестьянского происхождения!
Начинают медленное течение их совместные дни. Он никогда не изменяет ей – здравый смысл нашептывает ему, что это глупо, имея задаром первоклассный товар, покупать на стороне такой же втридорога. Никогда не унижает ее своей холодностью – как бессердечный Король Мечей. И не требует от нее невозможного: объективности, расчета, кругозора. Что можно требовать от сундука или кровати – вещей в хозяйстве незаменимых и достаточно разумных по конструкции для своего незамысловатого предназначения? Сутками напролет Король Динариев возится с тем, что его занимает (починяет часовые механизмы и музыкальные шкатулки, перепроверяет складские книги), и много, много лет моей королеве невдомек – ее смуглокожий спутник любит не столько ее саму, сколько ее в контексте своего обширного хозяйства, как любят ажурную беседку в лиловом мареве клематисов – украшение сада, как ценят ладно сидящую на ноге пару туфель. Она не догадывается, что лучший друг Короля Динариев, его подлинное альтер эго и есть тот самый Динарий, который он приобнимает, развалившись на увитом виноградными лозами троне. Кстати, о винограде. Если бы не пьянство, будничное и неостановимое пьянство, которое хочется написать даже с большой буквы, коему предается вечерами после хлопотных дней Король Динариев, она бы никогда не набралась отваги от него уйти, ведь он такой благонамеренный, почти совсем идеальный! Но и от него весенним ручьем утекает моя королева.
И вот тогда, во всех нас разочаровавшись, она начинает глядеть в колдовской кубок. (Когда‑то его преподнесла ей в подарок Верховная Жрица, подозреваю, с тайным намерением нейтрализовать опасную соперницу).
Человеческий телевизор – лишь жалкое его подобие. Миллионы любовных историй, слезливых и поучительных, пробегают живой рябью по его поверхности, все сильнее завладевая вниманием. Главное же, что роднит его с телевизором, это то, что через пятнадцать минут смотрящему уже на самом деле все равно что смотреть, лишь бы не отрываться.
Когда моя королева глядит в свой кубок, она не замечает ничего вокруг. В такие периоды лишь очень сильный хозяин колоды вроде парижского мастера парикмахерских дел Этейлы или английского поэта Йийтса может отослать ее к Заоблачным Вратам за полезными сведениями. А вот нашей Алисе это удается не всегда.
Нас же, королей, Королева Кубков просто игнорирует, как будто мы какие королишки.
Однажды, когда моя любимая смотрела в кубок восемь лет подряд, Король Мечей явился к ее трону просить прощения за все то, что… да практически за все! Но она даже бровью не повела. Взбешенный ее равнодушием Король Мечей отсек парчовый хвост ее плаща своим двуручным эспадоном.
Я же просто жду. Знаю, знаю – однажды Бог сжалится надо мной и над моей королевой и разрешит нам начать сначала.
Мы сразу узнаем о Его решении. Когда Алиса возьмется тасовать колоду, карта Королевы Кубков как бы случайно выскользнет, взмоет вверх, сделает невесомый пируэт в воздухе и, перевернувшись, втиснется в махонькую щель, где находится карта, на которой изображен ваш покорный слуга. Через мгновение мы с ней встретимся в физическом мире бумажной колоды лицом к лицу, а не лицо к рубашке, как обычно. А еще через мгновение в нашем призрачно‑плоском мире сплетутся наши руки. Ударит трижды хрустальный колокол в священной роще Хозяйки. Обернутся, взглядами благословляя нас, Влюбленные, сомлевшие у Древа Познания. А миловидный юноша и прекрасная девушка с Двойки Кубков переглянутся так понимающе, снимут со своих голов розовый и лавровый венки – они подарят их нам – и заторопятся в путь, чтобы поскорее оделить нас медом бессмертия.
Тогда наступит дымчато‑сизое, лазорево‑золотое, сиреневое наше счастье.

Тем временем Тата, посетив смрадный тупик с мумифицировавшимся трупом добермана и погрустив в заброшенной комнате, увешанной плакатами по гражданской обороне (люди, похожие на манекенов, в деятельном ожидании «вспышки справа» и «вспышки слева»), выбралась в широкий подземный ход, пол которого был с фантасмагоричной добросовестностью устлан размокшим упаковочным картоном.
Как в подземелье попал картон, знал только пронырливый Паж Жезлов, но тогда интересоваться такой ерундой мне было недосуг, а теперь тем более. Идти по прелой бумажной квашне оказалось утомительно, то и дело Тата увязала в месиве по щиколотку. Пожалуй, если бы не чудовищная выносливость подростков, о которой молчат опытные физруки, дело могло бы кончиться по‑настоящему плохо…
После получаса мучений Тате все‑таки повезло выбраться в относительно чистый и сухой тоннель, который мирно следовал на север параллельно поверхности земли. Ничего забавного Тате в нем не встретилось. Казалось, с каким‑то болезненным упорством законченного зануды тоннель наматывает метр за метром, ничем не впечатляя, ничего не суля.
Вот тут‑то Татой наконец и овладело отчаяние.
Алое сердце Тройки Мечей, пронзенное хищными кинжалами, уронило в Океан Скорбей еще одну густую каплю.
Тата шумно зарыдала и уселась, не жалея уже ни сарафана, ни себя, на утопающий во влажной глине отломок бетонной опоры.
Утешали всем миром.
Рассудительная красавица Девятка Динариев объясняла Тате, насколько это обыденная и скучная в сущности вещь – подземелья. А ее смышленый попугай бесстрашно передразнивал хозяйку, лишь бы только Тата улыбнулась. Виноторговец Девятка Кубков, самый медоточивый из нас, многословно и с жизненными примерами напоминал Тате, что за каждым испытанием обычно следует воздаяние – сытный обед с шоколадным тортом, смешная комедия с кутерьмой и приключениями, поездка в парк, где хрусткая сладкая вата и аттракционы. И даже нищеброды‑попрошайки с Пятерки Динариев, вельми и вельми асоциальные элементы, и те внесли свою лепту. «Посмотри на нас, несчастных калек, девочка. Мы такие одинокие и малообеспеченные! Бредем, скрипя костылями, по заметенной снегом улице, а в ярко освещенных окнах с витражами пируют бессердечные горожане… Если по совести, мы, горемыки, куда несчастней тебя!»
Трудно сейчас вспомнить, кто именно возвратил Тате трезвость духа. Но она высушила слезы подолом юбки, высморкалась в кулачок и побрела дальше.
Еще два часа восемнадцать минут шла она по тоннелю‑зануде – ни поворотов, ни дверей, ни ступеней. Мы беспомощно наблюдали за ней из своего метафизического далека. И даже у Скелета текли по скуловым костям призрачные слезы сочувствия.
Светские беседы у нас в тот вечер не клеились – клей прокис…
Вдруг на дороге, ведущей к Заоблачным Вратам – это разглядел самый дальнозоркий из нас, Колесничий – вздыбились клубы желтой пыли.
Вскоре показался и сам всадник – это был дюжий Рыцарь Динариев на своем вороном битюге по кличке Денежка. Он яростно охаживал мерина хлыстом, не позволяя взмыленной скотине сменить яростный галоп на щадящую рысь. Рыцарь Динариев – здравомысленный тихоня, за много лет я обменялся с ним разве что парою реплик, да и те, кажется, о погоде. Совершенно бесполезным субъектом казался мне он. И надо же – отличился!
Пока другие вздыхали и охали, он взял да и съездил к Заоблачным Вратам безо всякого повода, так сказать, сверхурочно, чтобы только узнать, не повернулось ли Большое Колесо Фортуны хотя бы на сотую долю миллиметра! А ведь и впрямь выяснилось, что в Татиной судьбе произошла перемена участи и совсем скоро скучный тоннель врастет в выложенную песчаником старинную галерею, из которой до выхода на поверхность рукой подать! Опасностей на ее пути, считай, уже не встретится, – сообщил Рыцарь Мечей, ловя на себе восхищенные взгляды блудливых граций с Тройки Кубков. Кроме одной: что на одном из привалов девочка попросту заснет от усталости…

В девять ноль‑ноль вся компания встретилась на пятачке возле конечной остановки трамвая. Анжела сияла – как‑никак премьерный показ новых джинсов с обтрепанными дырами, стразами и бисером, отец подарил.
Ее товарка Алла была мрачна, как октябрь в Нефтеюганске. Во‑первых, джинсов с бисером ей никто не подарил. Во‑вторых, перспективы крутого отдыха с матерью в Турции, которыми она чванилась с самых весенних каникул, стремительно таяли – мать завела любовника, дядю Валеру, и бросать его хотя бы на день, хотя бы и ради шикарного пляжа, побаивалась. Еще сбежит. Отправлять же Аллу в Турцию, так сказать, соло отказывалась наотрез. Это бесило Аллу. Она была уверена, что уже взрослая и отлично справится сама. После того, как они заперли Малую в Магазине, Алла отправилась домой с намерением закатить истерику на глазах у дяди Валеры. Рассчитывала, что мать, которая из халата выпрыгивает, стремясь показать, какая она образцовая мамулечка, усовестится и выдаст ей денег на тур в Анталью. Или хотя бы пообещает путевку в молодежный лагерь под Анапой. Хоть что уже! Однако дома вместо мамы и дяди Валеры (рассказывая о нем друзьям, Алла всегда опускала это детское «дядя», хотя в разговорах с родными опускать отчего‑то забывала) обнаружилась бабушка. Старуха подшивала тяжелые оконные шторы. Стучала, содрогалась швейная машинка, выпущенная на заре германского национал‑социализма в городе Эссен. «Чего стоишь барыней? Помогла бы лучше!» – проворчала бабушка, с натугой обернувшись через плечо.
Веталь, Мичин и Олег пребывали с том томительно‑хмуром состоянии духа, что звалось в их кругу «депрессняки».
Только что они высосали по бутылке несвежего пива на ограждении парковки оздоровительного центра «иSPAния». Обсуждали дорогие машины клиентов.
Выходило, для того, чтобы заиметь статусный агрегат нужно… нужно нечто в высшей степени непривычное.
Мужчины, которые, кряхтя, выбирались из‑за руля «лексусов» и «саабов», вовсе не выглядели теми лохами, у которых можно что‑то украсть безнаказанно, как крадут мобильники или борсетки. Напротив, в их движениях, походке и особенно в выражении глаз чувствовалась какая‑то темная, лихая сила. Такие если заловят, будут бить, могут даже искалечить.
– Мне вон та по кайфу, – растягивая большим и указательным пальцами серый шарик опостылевшей жевательной резинки, произнес Веталь по поводу серебристой Subaru Forester – из нее выскочил сутулый человечек с архитектурным кавказским носом. – Тонн на сорок затянет, если нулевую брать… Уважаю японцев!
Олег гладил глазами новенькую «бэху». Стояла она через два «шевроле» от приглянувшейся Веталю «субару» и была красива скользящей красотой какого‑то иного, не то чтобы лучшего, но, вне всяких, более складного мира. Олег размышлял о том, как жить. Как жить было совершенно непонятно.
– Вы чего такие… Что случилось‑то? – спросила Анжела, играя бедром. Стразы, которыми был расшит вдоль шва ее бок, вяло вспыхнули в лучах ближней неоновой вывески.
– Да ничего. Просто пробило, – признался Веталь.
– Может, в автоматы зайдем? – предложила Анжела, разумея ближайшую ликерку, там за стеклянными дверьми призывно мигали «блэк джеки», «рулетки» и другие хищные электрические ящики.
– Денег нет. А у вас?
– Тоже нету, – соврала Алла. Деньги у нее были, но, согласно сложившемуся в среде ее подруг комильфо, тратить их на пацанов было совершенно недопустимо. Это пацаны должны всегда тратить деньги на девчонок. Потому что это нормально.
– Надо бы Малую выпустить. Пора уже, – добродушно сказала Анжела. Ее пустое обычно нутро распирала радость обновки. Хотелось поделиться ею с другими. Даже с Малой, хоть она и странная по жизни.
– Пусть посидит еще, – бросил Веталь.
– Да ты че? Девять уже!
– Не гони волну. Не двенадцать.
– Все равно. Пошутили и ладно, – настаивала Анжела. – Сходите, мальчики.
– Согласен, надо выпустить, – неуверенно сказал Олег.
– Вот ты и выпустишь, раз ты такой принц! – обрадовался Веталь. – Мне влом в Магазин тащиться. Далеко.
– Да ладно там далеко! Пошли.
– Нафиг.
– Не понял? Вместе запирали, вместе отопрем!
– Тебе, походу, в педагогический надо, – недобро усмехнулся Веталь. – Там такие нужны. Моралисты.
– Мне лично вообще до фени Малая. Просто не надо быть лохушкой, – заявил Мичин сквозь протяжный зевок. После пива его всегда клонило в сон.
– Это не дело, – попробовал возмутиться Олег.
– И вообще, Олежа. Ты стрелу забивал – ты и отвечай.
Олег поморщился. Действительно: в случае чего, отвечать придется ему. А так – еще есть шанс отбрехаться.
– Ну что, Анжелка, Аллка, айда Малую откроем. А то у меня потом еще дело будет. Важное, – предложил Олег, вкладывая в эти слова всю свою душевность.
«А он вообще ничего…» – подумала Анжела со смутной надеждой.
Алла отказалась, сославшись на просьбу родителей вернуться пораньше. Веталь и Мичин двинули в сторону далекой дискотеки, где у них якобы назначено с ровными пацанами, обещали работу на стройке. Вот и пришлось отдуваться Олегу и Анжеле.
Когда совсем стемнело, они нехотя покинули пятачок и двинулись в сторону Магазина.
Пересекли автомобильную трассу, спустились по насыпи к тропе.
Анжела уже жалела, что согласилась пойти – дважды она зацепилась новыми джинсами за колючие кусты и оба раза что‑то блестящее и розовое оставалось колючкам в качестве гламур‑трофея. А потом, корова, еще и в лужу вступила – теперь придется стирать новые кроссовки!
– Черт бы ее, эту Малую… – выругалась Анжела.
Дорога в темноте оказалась неожиданно долгой и невеселой. Видно было плохо, зато слышно хорошо – где‑то совсем рядом уныло завывала бродячая собака, выходило похоже на старый фильм про какой‑то Баскервиль. Они шли быстро, почти не разговаривали. Дойдя до Магазина, оба обнаружили, что запыхались.
Переглянулись.
Анжела ободряюще кивнула Олегу. Мол, твоя партия.
Олег репетировал, что соврет Малой.
«Вот же ж блин! А я думал, ты уже ушла! Тут Анжелка сказала, что ты пропала, решил проверить… И вот… Кто же это запер‑то? Какая скотина? Ой… Ты, наверное, реально пересрала? Вот говорил же я тебе – заведи себе трубу, как все!». Главное назвать ее «дорогой Таточкой».
– Слышь, Анжелыч, Тата – это Тамара или Таня? – шепотом осведомился Олег.
– Тамара, дурак.
Олег сделал три шага по направлению ко входу в Магазин. Он выглядел зловещим пещерным проломом в доисторической скале.
– Тата! Таточка! Ты здесь? – ласково прогундосил Олег.
Анжела невольно прыснула со смеху. «Похож на актера из того бразильского сериала! Уматный!»
Ответа не было.
– Тата! Отзовись!
Тишина.
«Заснула, видать», – решил Олег.
Засов поддался легко. С протяжным скрипом распахнулась дверь.
– Татка! – Олег щелкнул зажигалкой. Колышущееся пламя осветило пустую комнату. С постера на вошедшего глянули недобрые лица бойцов Великой Отечественной.
– Ее тут нету! – крикнул Олег, обернувшись в темноту.
– Да вижу! – откликнулась Анжела. Теперь она стояла у него за спиной, совсем близко.
– А ведь была!
– Так типа была.
– Может в ту дверь пошла? – предположил Олег, указывая в сторону приоткрытого входа в подвал. Из темной утробы засквозило смрадом. Отбил земной поклон и тотчас погас огонек зажигалки.
– Да чего она, дура туда лезть? Стремно там! – пожала плечами Анжела.
– Знаешь, давай лучше думать, что туда она точно не полезла, – постановил Олег.
– А куда тогда делась?
– Хэ зэ.
Загадка! Олег не любил загадки. Ненавидел даже, с самого раннего детства, со времен книжонок с любознательными карапузами и болтливыми лесными зверями. Потому что сама идея тупая. Неужели сразу нельзя сказать правильный ответ?
– Давай позвоним ее бабушке и все выясним, – предложила Анжела.
– Гони номер.
– Сейчас. Только ты звони со своего. У меня денег децл.
Они стояли в нескольких метрах от двери в Магазин и курили одну субтильную сигарету на двоих. Медленно всходила луна.
– Как ее зовут? Бабушку? – шепотом спросил Олег. Под Анжелину диктовку он набирал номер Алисиной квартиры. Анжела тем временем прикидывала, где бы пописать.
– А я знаю? – зло сказала она.
Звонок ясности не прибавил.
– Ну что там? – поинтересовалась Анжела, выходя из кустов. Оказавшийся неожиданно артистичным Олег уже покончил с кривляньями, не то скорее галантными, чем озабоченными, не то наоборот.
– Бабца, походу, в ауте, – ответствовал Олег. – Малая еще не приходила, хотя обычно в девять как штык. Где лазит – не ясно.
– А ты?
– Натрындел, что назначил ей свидание. Что, типа, родители напрягли на поручение. Типа родственник‑инвалид, ля‑ля тополя, и я из‑за этого опоздал, а Таты уже не было. Что сам волнуюсь. Попросил, чтобы позвонила, когда что‑нибудь выяснится. Ну и все такое.
– А она?
– Сказала, будет звонить в милицию.
– Типа эти помогут… – презрительно процедила Анжела. С молоком матери она впитала растворенную в пролетарской среде ненависть к блюстителям закона – чувство сие имело в кругу этих бедных, многажды обманутых людей, столько же эмоциональных оттенков, сколько в иных кругах приписывается чувству любовному.
Оба шустро зашагали к городу. Похолодало, причем как‑то вдруг, рывком, будто на небе включили кондиционер. Но идти было приятно – ходьба согревала. А вот останавливаться не хотелось совсем, казалось, кто‑то преследует, смотрит из темноты. Как в фильме про Холмса.
Взвесив свежие впечатления, Анжела пришла к выводу, что нисколько не хотела бы, чтобы Олег был ее парнем. Тормознутый он какой‑то, беспонтовый. Видит же – девушка устала. Мог бы предложить… ну… понести ее на руках. Или отмочить что‑нибудь прикольное. Рассказать… Продолжать мысль Анжела не стала – в голове как будто замерзло все, инеем покрылось.
Наконец добрались до трассы. Навстречу, обливая щурящуюся парочку дальним светом фар, несся «КАМАЗ». За ним – две легковушки.
– Вышел ежик из тумана – кончилась марихуана, – продекламировала Анжела, приободрившись.

Тата проснулась. Но вовсе не от звенящего трубного звука, которым, рулада за руладой, пытался разбудить ее златокудрый ангел Страшного Суда, подстрекаемый нашим братом. Но от звука человеческого голоса. Точнее, двух голосов. Мужских, далеких. Галлюцинация?
Чиркнула, еще раз чиркнула Тата последней спичкой.
Обросший сверху неопрятным лишайником низкий свод тоннеля осветился оранжевым сполохом и с привычной уже неторопливостью пополз на север.
Справа от Таты, как раз на высоте ее груди, начинался узкий коричневый желоб шириною в полметра.
Желоб шел вверх под значительным и никакого комфорта взбирающемуся не обещающим углом. Но главное было дальше: через пару метров желоб нырял в тоннельчик поменьше, вымощенный старинным красным кирпичом, и этот второй тоже шел вверх! Все эти дива Тата успела рассмотреть, пока пылал бумажный шар из скомканных страниц органайзера. Тата разложила карты.
«Что там, наверху, скажите!» Так горячо прижимала она к груди, к сарафанному кармашку, где лежал, один‑одинешенек я, свою руку, что я почувствовал, как пульсирует кровь в ее ладонях.
На сей раз обошлось без перебранок – пред Татины очи явилась самая умилительная пара нашего околотка, супруги с Десятки Кубков. Ведя за руки детей, они выступили из мрака и нежно обнялись, а на небесах засияла их ручная, вполнеба, радуга. Пока Тата разглядывала эту идиллию, дети, взявшись за руки, станцевали перед Татой свой варварский танец, громко восклицая и смеясь.
Увиденное обнадеживало.
Тате стоило многих трудов забраться на желоб. И еще больших – удержаться на его осклизлой, обросшей грибком поверхности. Карабкаться на четвереньках вверх было страшновато – некстати вспоминались синяки, набитые на горках, что громоздились космическими ракетами на детской площадке перед домом Татиных родителей. Сколько раз дошкольницей она пыталась забраться наверх беззаконно, снизу вверх, по нержавеющему горкиному языку! Сколько раз шлепалась, раздирая коленки! Если бы не далекие голоса, Тата никогда бы не отважилась. Сумка, которую она повесила на шею перед тем, как начать восхождение, мешала движению, волосы норовили сразу в рот…
Тата благополучно переползла с желоба в тоннельчик и, уже на четвереньках, упираясь локтями в ледяные стены, добралась до самого конца лаза. Каково же было ее разочарование, когда она обнаружила, что листва, черная холодная листва поблекших боярышников, которая скрывала от нее близкие человеческие голоса, находится уже там, с той стороны, что лаз оканчивается узкой площадкой, отделенной от свободы прочной железной клетью решетки!
Тата подергала грязные прутья.
Решетка, конечно, не поддалась.
Ночной шум гипнотически подействовал на Тату. Она присела на корточки, а потом, когда затекли ноги, на попу. Она закрыла глаза.
«Кажется, она снова вот‑вот заснет!» – скептически прогундосил Четверка Кубков. (Недаром некоторые гадальщики зовут его Владыкой Пессимизма!)
«На минуточку, всего на одну минуту!» – пообещала Тата, сладко зевая.
Звенел соловьями, шелестел дубами близкий летний парк. «Добро пожаловать в вечность!» – слышалось в плеске листвы. Тата улеглась, ничем уже не смущаясь, на каменный пол, вцепилась правой рукой в решетку и вновь задремала. Бояться, что люди, эти самые, с голосами, уйдут навсегда и она вновь останется один на один с немотствующей городской клоакой, у нее уже не было сил.

К счастью, речистые парковые незнакомцы не торопились.
Если бы Тата сумела крысой протиснуться в щель между прутьями и зоркой совой воспарить над укромной поляной, где на унесенной с аллеи парковой скамье сидели двое мужчин лет около тридцати, она бы увидела вот что.
На одном краю скамьи полулежал полный, коротко стриженный блондин с одутловатым начальственным лицом.
На другом краю, заложив ногу за ногу, курил высокий, щуплый шатен наружности самой что ни на есть интеллигентной, но без стигматов безденежья. Его узкое лицо с впалыми скулами было покрыто веснушками.
Между ними, на исписанных признаниями и чаяниями досках скамейки, сиял многодюймовым экраном ноутбук шикарной разновидности.
Крутился волчком, вихлял всеми своими окружностями и рассыпался на нем в прах, чтобы тотчас вновь собраться в прежнем образе, логотип фирмы, торгующей интернет‑магазинами под ключ.
«Мы заставим их покупать!» – беззвучно пообещал ролик.
Экран, на который, впрочем, никто уже не смотрел, освещал лица и фигуры сидящих нереальным, но все же нестрашным светом. И по усталой удовлетворенности, которая сквозила в движениях обоих, даже сове стало бы ясно, что ужин, с его бифштексами бизнес‑схем и вином прибыльных обещаний, уже съеден, грядут разве что десерт да сигары.
– Сам‑то ты веришь в этот «веб два ноль», Саша? – спросил толстяк, грузно поворачивая вполоборота к визави свою крупную голову.
– Да не знаю, Боря, – пожимая плечами, ответил второй. – Чтобы во что‑то верить, нужно это «что‑то» любить или хотя бы употреблять.
– Ничего себе заявление от продавца интернет‑магазинов!
– Знаешь, в традиционных индийских ресторанах большинство поваров – вегетарианцы. Что не мешает им прекрасно готовить свинину и баранину.
– Ты что же, в Интернете не тусуешься?
– Бывает.
– На форумах?
– Да нет… От форумов все разлаживается у меня. Рассогласовываются движения – внутренние с наружными. Моя душа, Боря, начинает… она начинает икать, – он произнес эти слова как‑то особенно проникновенно, будто обещая вослед веский комментарий.
– Не понял, честно говоря…
– У английских моряков такая похабная игра – называется «бисквиты». Становятся матросы в круг. В центр ставят поднос с бисквитами. Потом, по сигналу, все начинают мастурбировать. Договоренность такая, что надо эякулировать на эти бисквиты. Кто последний кончит – тот… – речь шатена смущенно споткнулась, – тот… в общем, должен все эти бисквиты съесть.
– Кто‑кто? Последний должен съесть?
– Да. Последний.
– А почему не первый?
– Сам подумай. Если первый, тогда все сачковать будут, соревнование затянется… Во флоте, вообще в армии, главное, чтобы темп был, натиск. И потом, ты же военный моряк. Член микросоциума. Стало быть, и мастурбировать тебе следует как принято. Быстро. И – на вахту.
– Ну… Вообще, оригинально… – потрясенно заметил Боря. – Только при чем тут форумы?
– У меня такое чувство, когда я читаю флеймы, что я становлюсь английским матросом. Который пожирает завафленный бисквит. По совести, Интернет – это и есть «бисквиты». Пипл по всему миру выдавливает из себя что‑то по‑быстренькому. А ты должен есть… То есть нет, не так: едят‑то все, но я отчетливо чувствую этот… привкус.
– А прогнозы погоды в сети смотришь?
– Прогнозы смотрю. Я же тебе про «в общем»…
Еще минуту товарищи сидели в тишине. В хороших сигаретах шатена уютно потрескивал табак. Оба, как видно, размышляли на корабельные темы. Наконец Борис нарушил тишину, подзвученную комариным звоном.
– Ладно… Первый час. Что‑то я подмерз, – сказал он, медленно подымаясь.
Зашуршал пластиковый пакет – это шатен складывал в него документы в файликах, диски, прайслисты.
От этого‑то шороха Тата и проснулась. Она быстро стряхнула с себя забытье. Села. И поняла, всем телом сразу: пора, иначе будет поздно.
– Эй! Эй! Помогите, пожалуйста! – пропищала она.
У решетки выросли две фигуры – широкая и узкая.
– Алло! Кто кричал?
– Я тут застряла. Не получается выйти!
– Ни фига себе! Как тебя зовут?
– Тамара.
– Ну ты и забралась, мать… – пробормотал Борис.
– А чего, все по классике, – хохотнув, сказал Саша, он сразу заметил – девочка сильно напугана. – Помнишь, Борька, мы с тобой в школе учили: «В той башне высокой и тесной царица Тамара жила: прекрасна как ангел небесный, как демон коварна и зла…» Не знаю, как насчет характера, но башня у Тамары действительно тесная…
Тата вытерла замурзанный рот тыльной стороной ладони и улыбнулась.
– Слушай, тут замок!
– Сбегаю к машине за фонариком, – тяжелой медвежьей пробежкой Борис бросился к грунтовке, где стоял, наползая на увитую копытнем кочку, его старенький джип.
– Топор из багажника захвати!
Провозившись с замком что‑то около четверти часа, они все же вскрыли решетку, развинтив при помощи гаечного ключа ее крепление к каменному проему канализационного возвышения – при взгляде сзади оно напоминало суфлерскую будку. И вот, аплодисменты, аплодисменты плоский народец! Тата выбралась наружу и, кое‑как доковыляв, присела на край скамейки – ноги не держали. Саша накинул на ободранные плечи девочки ветровку.
– Честно говоря, мать, ты похожа на бомжиху сумасшедшую, – Боря протянул Тате леденец с антиникотиновым действием. – Ты где живешь вообще?
– На «Комсомольской», – одними губами сказала Тата.
А потом король жезлов и король динариев повезли Тату домой через летний город, никак не желающий засыпать.

Шумел и плевался в стеклянный прямоугольник оконца горячий душ – Тата смывала с себя Подземелье.
У кухонной плиты Алиса капала корвалол в стакан с морковным соком. Последняя капля нехотя выкатилась из жерла аптечного пузырька когда Алисе вдруг вспомнилось: она не позвонила Олегу. А ведь мальчишка, поди, места себе не находит!
На часах было начало третьего. Улицы притихли. И даже фонари как будто потускнели.
Алиса подошла к телефону, сняла трубку, но набрать номер не решилась. Все‑таки у юноши родители. И родственник‑инвалид. Все – в однокомнатной квартире. А тут еще звонки… «Позвоню‑ка утром», – рассудила наша благоразумная Алиса.
Легко, бесшумно, насколько вообще могут быть бесшумными трамваи, пролетел в депо последний из могикан. Привычно громыхнул на развилке. Этот далекий звук был хорошо знаком Алисе, знатной полуночнице.
Дом, где жил Олег, стоял как раз напротив разъезда. Сквозь липкий сон юноши прокатился рвущий звон реборды. Олег вынырнул из дремы, матюгнулся, повернулся лицом к стене и снова засопел. Между тем, быстро распрощавшись с Анжелой, он славно провел вечер – вначале гасал по Лос‑Анджелесу на гоночной машине, проворно орудуя джойстиком. Когда надоело – воевал вурдалаков в германских чащобах. Потом решил заценить, что по телеку – на МTV была передача про «Аэросмит», на другом канале – повтор матча Греция‑Норвегия, попал как раз на послематчевые пенальти. Заполночь он отправился на кухню – на сковороде прели оставленные матерью с ужина кругляшки жареного кабачка. Он съел все.
Потом, двадцать восемь лет спустя, Олегу придется расплатиться за свою подлость. В войске Чингисхана, уверял меня книгочей‑Иерофант, самой жестокой была казнь «за обман доверившегося тебе». Отшельник, Повешенный и Смерть клянутся, что и наша кара будет суровой, хотя, конечно, не такой, как в войске Чингисхана. Обещают поставить тему на контроль. Когда я сосчитал, сколько дней в двадцати восьми годах, из моей груди вырвался разочарованный вздох. Я – поклонник быстрых воздаяний. И в любви, и вообще. Ведь, бедствуя через долгие двадцать восемь лет, Олег, тогда уже какой‑нибудь Олег Игоревич, с плешью на затылке, гнилым дыханием и язвой желудка, едва ли вспомнит о Тате, нескладной большеротой девочке из соседнего двора. А значит его страдания едва ли можно будет назвать расплатой, карой за обман. Впрочем, Отшельник считает – можно. Он старший среди нас и я ему верю.
Что же до Таты, с ней все устроится хорошо. Еще три с половиной года она будет отставать от развитых сверстниц в бойкости, цепкости и общественной вменяемости, производя на учителей и соседей неверное впечатление аутичной особы, застрявшей в золотом детстве, как Винни‑Пух в кроличьей норе. Но вот ей стукнет пятнадцать и все переменится – она вытянется и повзрослеет за одно‑единственное лето. В университет она поступит без особого труда, мимоходом доведя до развода репетитора по физике. Но в университете Тата не задержится. Вот мы видим Тамару в белом халате медички. Она жадно поедает расстегай в студенческом кафе напротив медицинского. За соседним столиком аккуратно расчленяет чебурек кареглазый король жезлов, интерн института Неотложной хирургии. Он жадно глядит на Тату, но одолеть робость не силах. Тата же как будто не замечает его, она листает затрепанный конспект по цитологии. Лишь через два года король жезлов станет ее первым мужем. Однажды, застрявши в лифте, Тата поведает ему о своем подземном путешествии в трубку мобильного телефона. В ответ тот расскажет ей, как в бытность свою медбратом в дагестанском полевом госпитале, он обнаружил тикающую бомбу прямо под хирургическим столом, а на столе как назло операция…
Еще долго Тата не отважится поговорить с нами. Ведь мы, плоский народец, для нее навсегда повенчаны теперь с тухлыми, жижей хлюпающими галереями. Но пройдет много лет после Татиной свадьбы, может быть пять или десять, и мы вновь возникнем в ее жизни вместе с отошедшими к ней по завещанию недорогими драгоценностями бабушки Алисы. Она нахмурит лоб и осторожно возьмет нас в руки. Чтобы не выпустить уже никогда.

Утром была суббота. Алиса ожидала клиентку. Наконец простужено хрюкнул дверной звонок.
«Мину‑у‑уточку!» – пропела Алиса из ванной.
За клиентку горячо ходатайствовала бывшая коллега Алисы Егоровны, в славном прошлом – начальница машбюро, ныне прилежная огородница.
«А моя, представляешь, влюбилась в одного, он чем‑то на Зимина похож, помнишь, замдиректора? Этот тип удрал в Аргентину по контракту, бросил ее, а она по нему уже полгода сохнет, хотя он старше на десять лет плюс двое детей от первого брака. Пишет ей письма такие… знаешь, скользкие… Увертливые! Чтоб дурында не подумала, что он что‑нибудь ей обещает!» «Посмотрим, что можно сделать…» – уклончиво отвечала Алиса.
Мы зачуяли бедняжку загодя, еще на рассвете – благо после ночных перипетий никто не мог заснуть, даже природа нашего Королевства не желала погружаться в млечные туманы иномирья. Палец с французским маникюром еще только робко нацеливался на зеленую клавишу звонка, а мы уже были во всеоружии.
Девушка, блондинка с конским хвостом, носила хорошо скроенный костюм и держалась настороженно. Застенчиво прижимала к груди кожаный портфель. Пахла духами, мороженым пломбир и салоном новой малолитражки. Лишь темные тени под влажными глазами да красные жилки, которыми были испещрены белки, намекали на адские бездны – они дымили серой за зеркальным офисным фасадом. Слова она выговаривала с усилием, словно бы недавно излечилась от немоты. «Русалочка» – окрестил ее я.
– Мне говорили, у вас вопрос, – доброжелательно начала Алиса, заранее отсекая возможность приступить к гаданию без объяснений со стороны гостьи. – Так что там произошло?
– Я увлеклась… одним человеком… – сказала Русалочка. Он – очень тонкая натура… Такой необычный… Сердечный…
«Ага, похоже, снова мне на выход…» – вздохнул я и тотчас перехватил исполненный презрительной зависти взгляд Короля Мечей. Он считал, его всегда обходят и недооценивают.
Так и вышло – Алиса начала перебирать колоду, быстро отыскала меня и молча выложила лицом вверх на алую шелковую скатерть. Зажгла свечу.
– Но этот человек… он, кажется, не разведен… Вот я хочу знать, – продолжала Русалочка. – Какое… будущее?
– Сейчас мы спросим об этом Ангела Таро.
– Простите?
– Мы спросим карты, – спокойно повторила Алиса.
Я уже был готов мчаться к Заоблачным Вратам, позаимствовав у своего Рыцаря серую в яблоках лошадь, когда наконец случилось.
Алиса принялась тасовать колоду.
Королева Кубков, пробудившаяся от своего телевизионного забытья, в сердцах отшвырнула свой монструозный кубок. Плеснуло веером ультрамариновое искрящее зелье. Дребезжа, как какая‑нибудь жестянка, теряя на ходу самоцветы, кубок покатился по ступеням, уводящим прочь от ее трона.
Тем временем моя Королева встала во весь рост, собрала воедино свои магические силы, воздела вверх руки и, нащупав в воздухе туго натянутые волшебные струны, связывающие наш сказочный мир с миром нарисованных на дорогой бумаге картинок, сиречь, с физическими телами карт из Алисиной колоды, обняла их, притиснула друг к другу – получился сноп как будто бы колосьев. Напрягши все свое тело, которое стало вдруг золотым и бриллиантовым, с первородной мощью валькирии она дернула охапку вниз. Вот так вот!
Мы, плоский народец, конечно предчувствовали: грядет. Когда кто‑то из нас решается на пируэт, мы все начинаем нервничать – повышается напряжение волшебного поля, жарко делается, душно. Самые чуткие из Старших Арканов слышат даже нечто вроде низкого дребезжания, будто в соседней квартире режут старую чугунную батарею пилою‑"болгаркой".
Карта Королевы Кубков выскользнула из колоды, преодолела силу земного притяжения и пружинисто вылетела из нее, как лосось из северной реки.
Она перевернулась в воздухе, повинуясь колдовскому расчету, лизнула сухонькую руку Алисы краем рубашки и упала на скатерть, прямиком на меня, гордого сигнификатора гадания. Спиной ко всем, лицом ко мне. Ко мне.
«Я Вас любил. Люблю. И буду впредь. Не дай Вам бог любимой быть другими!» – шепотом процитировал я, припадая на одно колено. Я был взлохмачен и небрит с похмелья.
Королева Кубков сложила свои белые прохладные руки у меня на макушке и, улыбаясь сквозь слезящийся прищур, подняла глаза к небу. Как был, на коленях, я бережно привлек ее к себе и поцеловал в самое лоно.
– Вы тоже, кажется… волнуетесь? – спросила Алису Русалочка. От нее не укрылись проделки карты‑отщепенки, но она сочла их следствием Алисиной неловкости.
– Это волнуется Королева Кубков. У нее чувства, перемены.
– Вы так говорите, будто они живые, – пробормотала Русалочка.

Июнь 2006 – июль 2007 

От автора

Эд, Эдик, Эдуард Лимонов, он же Эдуард Вениаминович Савенко – мой земляк, великий русский писатель. В лице Лимонова русская культура получила литературную звезду первой величины. И если (уж конечно!) найдутся желающие оспорить это утверждение, то одна из бесспорных заслуг Лимонова – живой портрет русского города Харькова 1950–1960‑х годов. 
Для меня Харьков пропитан, наполнен, «обжит» Лимоновым. Сам умный и беспощадный, Лимонов нашел для своего (и моего) города умные и беспощадные – а значит, точные, подлинные – слова. А любое слово, плотно пригнанное по месту в системе координат истины, несет в себе силу, заряжено колдовским магнетизмом, лучится магией. 
А теперь давайте представим, что произойдет с человеком, родившимся в русской провинции и живущим в современной Москве, если он попадет во власть магии Эда Лимонова. Ведь и сам Харьков‑город, и симпатичная женщина‑харьковчанка вдруг станут для нашего москвича чем‑то большим, чем просто город и просто женщина… Что стрясется с нашим героем, когда он, влекомый магнетизмом романов «Подросток Савенко», «Молодой негодяй», «У нас была великая эпоха», сядет на поезд «Москва‑Харьков», чтобы пройти теми улицами, по которым полвека назад вышагивал Эд Лимонов? Ждет ли его хоть что‑то, кроме разочарований? 
Напомню читателю, что на дворе – 2008 год. Что Харьков уже 17 лет как по ту сторону государственной границы России и в городе правят бал плюгавые демоны самостийности. А вовсе не трехголовый красный дракон Мир‑Труд‑Май блистательных лимоновских времен. 

Ноги Эда Лимонова

Мелькание неопрятных зданий наконец растаяло и железнодорожная колея ручьем вкатилась в бетонные берега вокзала.
«Харьков…» – пророкотал плотный бородавчатый пассажир. Многозначительно посмотрел на Ивана. Тот рассеянно кивнул в ответ.
Как и его сосед, Иван уже минут двадцать стоял наизготовку возле высокой хромированной цистерны с кипятком, поближе к выходу. Хотелось первым покинуть жарко натопленный, мучительно человечный купейный вагон.
Сумка с вещами стояла у ног этак бочком, чтобы никому не мешать. Иван был одержим идеей никому не мешать.
Стоило вагону, дрогнув в последней стальной конвульсии, замереть, как Иван бросился вослед проводнице в ладной фирменной шинели и мышастой шляпе‑таблетке.
Та, выставив изрядный круп, долго возилась с дверью. Шипя, заклинала она ступени, которым назначено было выпадать на перрон. Сзади доносился ропот, различалось визгливое «в конце‑то концов!»
Иван прожужжал зиппером зимней куртки, негигиенично отер со лба пот вязаной шапочкой.
Он успел рассмотреть все трещины на перроне внизу (эта – как бассейн Амазонки, а вон та – Нил), меж тем проводница все возилась. От железнодорожной колеи исходил бездомный запах одиночества – запах гудрона.
Вот тут‑то и застигнул Ивана врасплох знакомый бес сомнений. Привычно вцепился в нежные Ивановы чувствилища – «да стоило ли ехать!», «вот же глупая затея!»
Но вскоре Иван все‑таки выскользнул и, широко ступая длинными своими ногами, зашагал, сквозь вокзальный гомон, к подземному переходу.
Он обгонял бабулек с колесными тачками, перехожих теток с забранными в блестящие коконы упаковочной бумаги сервизами, отвратительными, в стиле гламурный китч, торговок, воздевающих к окнам купе своих мутантов – плюшевых слонов и крокодилов, опережал таких же как он пассажиров московского поезда – последние выделялись из толпы повышенной добротностью чемоданов и отрешенно‑приветливым, подчеркнуто городским выражением лиц. Теперь Иван улыбался.
Отрезвляюще‑свежий ветер хлестал по щекам, впитывал поездной жар и уносил сомнения.
«Хорошо здесь….» – произнес он одними губами. И вступил под римскую сень вокзальной колоннады.
Он кое‑как полюбовался видом привокзальной площади, выполненной в восточноевропейском понимании приставки «евро‑». И зашагал к группке таксистов – те, словно пингвины, образовывали колонию на маргиналии привокзальной площади.
«Мне нужно такую гостиницу… чтобы в центре, но не очень дорогая,» – сказал Иван водителю, который перетаптывался на отдалении от своих и был ощутимо старше товарищей. Людям в возрасте Иван, как и многие юноши, выросшие исключительно на книгах, доверял больше, нежели молодым.
«Сделаем!» – заверил таксист.
Иван растерянно улыбнулся. Он был почему‑то уверен, что ему ответят на украинском.
«Вот интересно, вы телевизор смотрите? Случайно не знаете такую журналистку телевизионную – Людмилу Андраш?» – подмывало спросить Ивана.

С зажатой между ляжек бутылкой вина, чья пьяная горечь восстановлена была из болгарского винного концентрата, Иван казался себе лермонтовским героем – неприкаянным посланцем романтических небес на медленной, косной земле.
Иван устроился на подоконнике своего номера, что был на пятом этаже, и вновь, любовно и медленно, как дитя перебирает драгоценные пустяковины из своей тайной сокровищницы, принялся выкладывать перед собой бисер событьиц, приведших его в этот убогий, для проходимцев, не для влюбленных созданный, номер гостиницы. Гостиница между тем оказалась городу тезкой.
Луч мягкого света выхватил из сумерек былого ресторан «Суаре», что на станции метро «Маяковская».
Северо‑Западная Страховая Компания, где уже три года служил специалистом по базам данных Иван, снимала там банкетный зал – отмечали вручение премии «Агент Года». Соседний зал, всего их было три, арендовала радиостанция, у тех был день рожденья. В третьем зале, с тамадой, под ритмичную глоссолалию Сердючки, провожали на пенсию знатного милиционера.
Курительный салон, который язык не поворачивался назвать «курилкой» – столь величаво льнули друг к дружке его обитые шелком кушетки и бронзовели пепельницы – был один на всех.
Иван, хоть и не курил, любил места, где курят. Его не раздражал запах, даже нравился. Там шутили, секретничали – словом, атмосфера. Собираясь на парти, Иван всегда брал с собой зажигалку, ведь в курилке ее всегда спрашивают.
Вот и Людмила спросила.
Она сразу понравилась ему тем, что казалась похожей на него самого – дичилась, бравировала своей принадлежностью к классу, который в статусные заведения вроде «Суаре» ходит только по служебной линии. Ее ладное тело, как и тело Ивана, тоже не знало толком, как бы посподручнее на красивой кушетке усесться, она так же сконфуженно медлила, решая с какой именно силою вежливой приязни следует ответить подошедшему официанту, в интонациях которого не разберешься – не то заискивание, не то глумливое презрение. Они разговорились. Выяснилось, она из Харькова.
– Я наверное очень смешная, как все провинциалки!
– Смешная. Но в хорошем смысле, – заметил Иван. О том, что сам он из Мурманска, что вначале поступил на мехмат, а потом остался, ну то есть как все, Иван почему‑то не сказал.
Они весело маялись в ресторанном фойе. Там было сравнительно тихо и очень культурно: финиковые пальмы в кадках удваивали мраморные зеркала пола, стены расчерчивали высокие пилястры, много темного дерева и капризно‑чувственной живописи – интерьер струился в лучших традициях ар‑деко.
Он предложил Людмиле свой пиджак – девушка трогательно зябла в своем модно‑рвано‑мятом, подчеркнуто бутиковом платьице на бретельках.
Она разминала ему плечи, говорила что работает тележурналистом, но в прошлом году окончила курсы массажа. Уверяла Ивана, что боль в суставе от переохлаждения.
Потом они ходили наверх танцевать, хотя Иван не умел. Кое‑как целовались.
Несколько раз Людмила, испросив у Ивана извинений, бегала к своим приятелям с радиостанции – лохматым, с клубной белизной лиц, диджеям и их повсеместно пропирсингованным подружкам. И тогда Иван нехотя возвращался к своим, галстучно‑пиджачным, там кое‑где уже гулял матерок вперемежку с профессиональными «бордеро» и «каско»… Иван был уверен, его отсутствия никто не заметит, но все равно ходил, «для соблюдения протокола».
Всякий раз они соединялись на нейтральной территории.
Около десяти народ начал расходиться. Четверо несли к машине тело лауреата. На сей раз агентом года оказался старый знакомец Ивана по байдарочным походам по кличке Барбос. Галстук безвольно свешивался с ожиревшей за годы безупречного автострахования складчатой барбосьей шеи.
В вестибюле гуляли лютые февральские сквозняки. Становилось неуютно.
– Может, поедем ко мне? Так сказать, продолжение банкета? – предложил Иван, лихорадочно соображая, убрана ли постель и осталось ли съестное в холодильнике.
– Я бы рада… Но у меня поезд в двадцать три пятьдесят пять, – сказала Людмила, жалостно сдвинув брови.
– Что ж…
– Вы не подумайте, Иван, что это предлог! Хотите покажу билеты?
– Если это действительно не предлог, билеты можно сдать, – настаивал Иван.
– Иван… Ну честно… Не могу… Лучше вы ко мне приезжайте. В Харьков, – с классической провинциальной сердечностью произнесла Людмила.
– Что если приеду?
– А то и приезжайте! Серьезно!
– Тогда адрес пишите. И мыло.
К великому изумлению Ивана, она тотчас от руки написала адрес на подвернувшейся под руку картонке (памятка ресторана «Суаре»). И телефон (он же факс). И мобильный. Напоследок, поразмыслив, добавила адрес электронной почты. «Людмила Андраш, тележурналист».
Потом Иван много раз спрашивал себя, отчего Людмила не дала свою визитку. Ведь наверняка у нее есть, телекомпании обычно делают для всех сотрудников разом, и довольно приличные. Может, с собой не было?

В душе он сразу решил что поедет. С каждым днем эта уверенность крепла. И однажды украинская девушка Людмила окончательно превратилась для него в желанный символ некоего простого, теплого на ощупь, мира, где вдоволь еды и любви, где бедный комфорт доступен всякому, где шутки просты, а духовность – это не осиянная восковыми свечами всенощная и не предстояние бездне, а нечто сродни умению различать сорта пива и в дождь не позабыть зонт. Украина ассоциировалась у Ивана с кнедликовым, задорно пукающим и отрыгивающим мирком солдата Швейка, с олд мэри ингландом хоббитов, это как попасть в передачу вроде «Готовим вкусно» с правом оставаться там, пока не наскучит. В родном Ивану Мурманске все было не так. Да и в Москве, стальной, необъятной, тоже.
Но бесенок‑критикан глумился над идеей харьковской поездки. Не верил Людмиле. «Написала адрес, дурында, а теперь, небось, жалеет…»
Иван рассказал о новом знакомстве товарищу. Раньше тот работал в Компании, в соседней выгородке, теперь же трудился сетевым администратором в Олимпийском комитете.
Товарищ слыл донжуаном или, как сказали бы встарь, во времена Островского, ферлакуром – это слово очень нравилось Ивану. В подпитии рассказывал всякое, хвалился даже совокуплением с командой по синхронному плаванью во время каких‑то там отборочных, что ли, соревнований, где он заведовал компьютерной частью.
– Как думаешь, ехать в Харьков?
– Палюбас! – заверил Ивана распаленный хмелем товарищ. – Клиентка, по ходу, в готовности! Адрес вон написала, чтоб не заблудился.
– И что?
– Ну, приедешь. Позвонишь. Скажешь, что в Харькове по делам, чтоб не воображала себе, ну ты понимаешь… Дальше – как обычно с этими… женщинами…
С притворной непринужденностью Иван кивнул. Он не сказал товарищу, что женщин у него никогда не было.

Когда бутыль со сладковатым пойлом опустела, Иван наконец‑то решился Людмиле позвонить. Суставчатые, будто сработанные природой из особой разновидности розового бамбука пальцы Ивана предательски дрожали.
А что если ответит мужской голос?
Или телефон она дала неправильный?
Не ждет? Занята? Была пьяна тогда?
Спросит, отчего он не предупредил ее хотя бы за день по электронной почте. И что он на это ответит?
Заныли в трубке длинные гудки соединения. Дюжина. Вторая. Безнадежно.
Иван набрал еще раз. Но вновь никто не ответил.
«На работе, наверное».
Иван отчертил ногтем номер мобильного, написанный на картонке округлым почерком хронической хорошистки. Напикал и его.
«Ваш абонэнт знаходыться поза досяжностью», – услышал Иван. От неожиданности опешил. Повторил дважды, пока не угадал в грязноватых звуках южного диалекта привычное «вне зоны досягаемости».
«Ладно, вечером.»
Он лег на свою кровать, застеленную ворсистым одеялом (в последний раз он спал на такой, когда в детстве, сразу после перестройки, ездил в Астрахань, к тетке – та служила заведующей на базе отдыха, откуда позаимствовала множество предметов обихода). Кровать заныла всем своим скелетом.
Иван сплющил веки и попробовал забыться. В поезде было как в экваториальном лесу, именины попутчика разверзлись этакой пивной воронкой – в общем, ночью отдохнуть, считай, не получилось. Но сон не шел, зато шли, текли, жаркие обманы… Ветер колышет волнистый газ занавески, окно распахнуто в ночь. Сидящая на краю разложенного дивана Людмила старательно оправляет на коленях платье, но вот Иван поднимает взгляд и видит, что это не платье на ней, а юбка с высоким поясом, и между тем, блузки‑то никакой на ней и нет… Вот она кладет прохладную руку ему на грудь, касается губами его лба, так делала перед сном его мама, гм… а вот так мама никогда не делала… И вроде бы он к ним привык. Но стыдные эти грезы несказанно ему надоели. Собственно, он и приехал в Харьков за избавлением.
Иван рывком встал.
Оставаться и дальше в номере было решительно невозможно.
Солнце выкатилось из‑за серых кулис и, подобно примадонне, величаво шествовало по затянутому дымком небу.
Он глянул вниз, туда, где простиралась самая широкая площадь Европы, уже анонсированная Людмилой в «Суаре».
«Нужно обязательно посмотреть. Вот она спросит, а я скажу: уже бывал, гулял».

Иван вышел на середину площади. Она была названа как‑то очень по‑латиноамерикански, не то в честь независимости, не то в честь свободы.
Он расставил на ветру руки – героиня «Титаника».
Вдалеке, именно вдалеке, ибо площадь оказалась и впрямь циклопической, просторней только китайская Тань‑Ань‑Мынь (утверждал туристический интернет‑портал), громоздились конструктивистские, прямоугольного абриса, дома, чуть левее грел на солнце отсырелый бок младший брат Московского университета, университет Харьковский. Там шли томительные занятия. Иван закрыл глаза. А когда открыл, ему вдруг показалось, что на него, одинокую заезжую букашечку, смотрят теперь изо всех окон, со всех чердаков и балконов зданий, со всех сторон.
«Всем здрасьте… Я из города Москва… У меня тут девушка…» – объяснительно прошептал Иван. Ничего умнее он придумать не смог.
Вдруг вспомнилось, что его начальник любил похвалиться харьковской тещей. А давешний сосед по общежитию – сожительницей‑харьковчанкой. У двоюродной сестры Ивана, дородной румяной девицы с основательным именем Клавдия, муж, она называла его Рыся, был «из Харькова» (на самом же деле из ближнего к нему райцентра).
Он подумал, что в Харькове, до Людмилы, у него никогда никого не было – ни родных, ни приятелей. Даже на форуме, посвященном машине УАЗ, где коротал Иван свои редкие интернет‑досуги, и то.
Но это, так сказать, во внешнем контуре души.
Во внутреннем – иначе.
«Из Харькова» был у него Лимонов.
Иван читал и ценил его книги. Превыше прочего «харьковскую трилогию» и как бы вырастающую из нее «Книгу мертвых», где умерли или считай умерли те, кто вместе с Эдом пропивал получки, грабил сберкассы, отлеживался в дурдоме. Он ценил и «зарубежные» книжки. Про Эдичку‑американца, про спрыснутую десятифранковым вином Францию, где в сени твердого, как сыр пармезан, колосса буржуазной культур‑мультур резвился русский поэт, чье любострастие было, как и в СССР, неутолимо.
Иван покупал всё, даже заведомые литературные неудачи вроде тюремных плачей позднего, так сказать, периода творчества. И доставуче‑однообразные политические памфлеты со словом «борьба». Однажды приобрел, кривя рот, компилятивную «жизнь замечательных диктаторов», кажется, она называлась «Священные монстры». Осилил, с унылым кряхтеньем, даже эксперименты своего любимца в области формульной литературы – про какого‑то там «палача» (в костюме из черного латекса тот порол похотливых мазохистов и тем жил), и бодренькую, из духовного вторсырья, фантастику, где нестарый душой старичок боролся с либеральным тоталитаризмом – тот, подлец, оказывается, придумал закон уничтожать всех граждан, достигших шестидесяти, чтобы не портили резвой юности воздух своим синильным метаболизмом… Однажды все книги Лимонова слились в сознании Ивана в один, симфоническим оркестром гремящий тысячестраничный томище – «Лимонов». И он любил его весь сразу.
Иван повернулся спиной к своей гостинице и зашагал по брусчатке в сторону потока машин, который ограничивал непроезжую площадь с четвертой стороны – вскоре оказалось, это и была премного воспетая Лимоновым улица Сумская.

Возвратился в номер Иван уже затемно. Послонявшись, вновь проэкзаменовал Людмилины телефоны.
Абсолютный коммуникационный ноль.
Тогда он бросился на узкую продавленную кровать и включил телевизор. А вдруг? Ну, Харьков город маленький, полтора миллиона всего, тележурналистов наверняка штук пятьдесят, вероятность есть.
Он пролистал пультом два десятка каналов. Без труда вычленил местные. Сосредоточился на них.
Вот передача о ночных клубах. Мельтешенье рывками освещаемых танцполов. По ним шастает молодящийся ведущий в негритянской шапке, с цепью из поддельного золота поверх тишортки. Камера выхватывает из темноты оскалы полуголых девушек, камера приближается, одеты они как шлюхи, но ведь наверняка обычные такие студентки, не хуже своих матерей. Девушки с преувеличенным пафосом поднимают засахаренные по ободу конусы коктейльных бокалов, лепечут несусветную полуграмотную чушь, «суперски!», «ты – зе бест!», они так хотят казаться испорченными, они демонически хохочут. Ведущий, на совесть испорченный еще при Горбачеве, подмигивает телезрителям, мол, мы с тобой одной крови, мы любим погорячее, он обнимает девушек, «чмоки‑чмоки», исподволь рекламируются выступления каких‑то коллективов, тем временем бегущая строка обещает исцеление от зависимостей и раззлобление малозлобных (Иван не сразу сообразил, что в первом случае речь идет вовсе не о душевных материях, но о табаке и водке, а во втором – о дрессуре собак), вскоре, мол, ожидаются гастроли супермегазвезды Вовы из Ростова, ди‑джея Анджея, эрос‑балета Zasoss, а кстати, в казино «Империал» розыгрыш элитной машины «беэмве» и каждому третьему посетителю супермаркета строительных материалов подарят кошелку дисконтных карточек, а плюс к тому волшебную палку, взмах которой вызывает лавину («лави‑и‑и‑ну» – музыкально воет рекламный голос) весенних скидок на керамическую плитику и обои… Продакт плейсмента и контент плейсмента в передаче было так много, что если в кадр заплывала, к примеру, репродукция картины Климта, то исподволь зрела уверенность: Климт лично проплатил явление по безналу…
На другом канале плескались новости. Широкоротая ведушая с несимметричным лицом и глазами жертвы домашнего насилия читала текст, слава богу, на русском языке.
Все особенности артикуляции, которые приметил Иван в речи Людмилы, где они, впрочем, выглядели нежными и милыми, присутствовали и в речи ведущей – развесистое "ш", гортанное густое «гэ», как бы шипящая помеха на закраинах каждого второго слова. Казалось, тонкоматериальным прасимволом этой речи является столовская скороговорка «щи и борщи».
Новости были жидки и кислы, как помянутые щи: ЖЭКам не хватает денег на вечное жилищно‑коммунальное, два миллиона пенсионеров что‑то там такое субсидии, в милиции наградили самых прилежных и борьба с коррупцией (ведущая произнесла "коррум пцией") ускоряется и крепнет, тем временем новая петлистая горка в аквапарке, а кот редкой породы по кличке Паша взял первый приз на выставке котов редкой породы в польском городе Пшик…
После получаса эфирного этого серфинга Ивану начало казаться, что мозг его, нежный, мягкий, прямо крабье мясцо, натруженно ноет, как бывало после овертайма в Компании.

Позавтракавши, Иван выпил для храбрости коньяка в гостиничном кафе.
Там, на иссиня‑зеленых лужайках скатертей, пошитых для экономии из обивочной ткани, топорщились покалеченные уже сигаретными огоньками кустики искусственных цветов.
Добрая половина окружающих Ивана фактур имитировала благородный мрамор (линолеум, навесной потолок), а вторая половина (барная стойка, ледерин на стульях) претендовала на сродство с малахитом. Из бриллиантового мира эстетики в кафе были делегированы допотопные, родом из семидесятых, чеканные ориенталии – чинно висели в простенках шароварно‑грудастые гюльчатаи, напротив их верные хаджи‑мураты сдержанно ласкали узкоглазых коней… До головокружения насмотревшись на интерьер, Иван опрокинул еще пятьдесят и отправился по адресу, начертанному Людмилой на картонке.
Таксист быстро нашел нужный дом. Оказалось, это в самом центре, недалеко от улицы Сумской, верхнее течение которой Иван вчера изрядно обследовал.
Лифт не работал. Иван забрался на седьмой этаж и остановился возле искомой квартиры.
Дверь оказалась добротной – бронированной, сдобной, обитой чем‑то сочно‑красным. Линза глазка была щедро окаймлена золотом. Самодовольный облик двери плохо вязался богемно‑неприкаянным имиджем одинокой девушки Людмилы. «Дала чужой адрес!» – радостно завопил бесенок.
Сердце Ивана предательски бухало и он решил обождать, пока выровняется дыхание.
Он спустился на полпролета и встал возле немытого, зимнего еще окна, за которым, впрочем, бушевало уже по‑весеннему лазоревое небо. На часах была половина десятого.
Вот сейчас он позвонит в дверь. Скорее всего дверь отопрет ее мама‑инвалид (она упоминала бедняжку). Представим, она только‑только поджарила гренки дочери на завтрак. И теперь – морщинистое лицо мреет сквозь клубы пара – утюжит Людмилин брючный костюм, для вечернего эфира. Она станет называть Ивана «молодой человек», сетовать, что не прибрано и стучаться в Людмилину комнату в самый неподходящий момент. А может Людмила и сама отопрет.
«Иван! Ну и дела!» – скажет она с ликующим звоном в голосе. Ее узкое лицо с припухшими веками озарится улыбкой.
Иван сам не заметил, как провел в этих беспечных мечтаниях десять минут.
Он опустил голову, напряг шею, как тяжелоатлет перед выходом к снаряду, и этаким фасоном поднялся на лестничную клетку. Навалился на кнопку звонка.
В утробе квартиры защебетал поддельный соловей.
Он звонил и звонил, но ему не отпирали. Склепным покоем веяло из‑за красной двери.
Потоптавшись несколько минут на лестничной клетке, Иван все‑таки набрался храбрости и позвонил к соседям.
Стремительно отворили.
Дохнуло разрухой, безумием, прокисшими средствами народной медицины.
Пенсионерка в застиранном ситцевом халате и волосатых гетрах из козьей шерсти возникла в сумраке дверного проема. Старообразная цепочка, из фильмов про следователей‑знатоков, напряглась где‑то на уровне ее серых, как телесериалы, глаз.
– Я по поводу вашей соседки Людмилы, – решительно выпалил Иван.
– Из электрических сетей?
Иван сделал неопределенный жест рукой и промычал что‑то неудобопонимаемое.
– Люда обещала все погасит, когда приедет.
– А когда она приедет?
– Она мне не отчитывается, – равнодушно произнесла пенсионерка.

Припекало белое мартовское солнце. В распахнутой куртке Иван брел по улице Сумской, вертя коротко стриженной розовой головой.
В его правой руке шуршала на встречном ветру подробная карта города Харькова – желтая, с резными медальонами достопримечательностей и яркими оконцами реклам.
Книгу «Молодой негодяй», которая подтолкнула его к этой экскурсии, Иван нес в сердце своем.
Позади осталась солнечная площадь, некогда звавшаяся именем Тевелева, где проживал молодой негодяй со своей безумной еврейской женой Анной (ранняя седина, сластолюбивая повадка). От нее в чадную низину катился Бурсацкий спуск, тот самый, по которому негодяй спускался на рынок за продуктами (это были простые продукты – помидоры, картофель, гречневая крупа). Художественной инспекции подвергся и бывший ресторан «Театральный» (там шел ремонт, но двое пожилых штукатуров против близорукого чужака не возражали). Иван запомнил: это из теплого зева «Театрального» молодой повеса Эд выкатывался в ночь, обнимая за талию своего загульного приятеля, бонвивана Гену, на этих вот низких ступенях сердце Эдички сладко екало, открывая новую, нисколько не гетеросексуальную тему, которая доведет‑таки нью‑йоркского безработного Эдди до рандеву с чернокожим антиноем. Он заглянул даже и в магазин «Поэзия», куда вчерашний рабочий литейного цеха завода «Серп и молот» Эдуард (тогда еще Савенко) устроился книгоношей. Магазин наводил тоску случайным подбором книг, слащавыми до тошного образами исторических гетманов (плакаты, издание для школ) – те усатыми чучелами глядели с полок – и общей своей никчемностью. Иван распознал даже вывеску кинотеатра «Комсомольский», в фойе которого зачаточный поэт Лимонов торговал литературным ширпотребом с лотка. Внутрь не зашел, без билетов не пускали.
Он нашел, здесь, пожалуйста, аплодисменты, даже водопад «Зеркальная струя», увенчанный ажурной языческой часовней – об этой диковине Иван читал в лимоновской «Книге воды».
Возле «Струи», кстати припомнил Иван, его командировочный дед по матери, капитан инженерных войск, снимался в пятьдесят третьем году – хмурые мужчины в шинелях привычно сомкнули строй, женщины‑наседки в тяжелых пуховых платках – в первом ряду. Дед – крайний справа.
Гладкий, лжеклассический провинциализм «Зеркальной струи» неподдельно тронул Ивана. Вокруг ее резного купола ходили, то и дело схлестываясь кортежами, сразу три небогатых свадьбы, фотограф одной из них даже принял разодетого Ивана за свидетеля. Тот счел это хорошим знаком («А что если мы с Людмилой…»)
Впереди путеводно маячил парк Шевченко, на лавочках которого Эд целовался с захмелевшими от портвейна девицами, зоопарк, где под тигриный рык и гиппопотамий рев он трапезничал, испепеляя блоковским взглядом «козье племя» с авоськами и сосисками, а там уже, глядишь, можно взять мотор и махнуть на легендарную рабочую Тюренку с улицей Материалистической, где вырос и, подросши, разбойничал подросток Савенко – там пруды и сады, цыган Коля разжился папироской и сидит‑мечтает на пригорке, поодаль, у реки, гутарят за бутылкой биомицина мужички, они «при делах», а под ближней ветлой пудрятся роскошные русалки‑шалавы…

В парке Шевченко Иван уселся на волной изогнутую лавочку.
Расставил колени этак широко, с наглым прогибом поясницы.
Так, подумалось Ивану, мог сиживать на этой лавке и сам Эдуард Лимонов. Не тот козлобородый и седой, с речью провинциального артиста и душой, усыпленной дурманом ускользающей власти, Лимонов‑нацбол, но тот возвышенный волчонок, от руки переписывавший Хлебникова и Фрейда.
Рядом с Иваном примостились двое молодых людей в кожаных куртках.
Вначале Ивану показалось, они говорят о литературе (их речь частила старинными большими словами – «зло», «хаос», «опыт»). Но наваждение быстро рассеялось: говорили о компьютерных играх. Там «зло» – всего лишь цветной столбик в углу экрана, а «опыт» нужен исключительно чтобы шустрее набирать полные карманы «скора» и «лута», тамошних аналогов благодати.
Иван издал слабый стон отвращения.
Он что хочешь отдал бы, чтобы оказаться сейчас на лавочке в том, лимоновском Харькове, где безо всякой иронии рассуждали о признании, которое поэт может получить в Москве.
Напротив него, на пригреве, сидел, байронически заломив бровь, юноша лет семнадцати. И черные очи сияли проникновенно из его бессонных глазниц. Юноша читал книгу.
Вид у юноши был грозный. Казалось, обочь, видимые им одним, реют ангелы в перламутровых хламидах и демоны в черных, пока язык поэта обкатывает мимоходом дозревающие магические формулы будущего стиха…
Но единожды обманутый вот только что Иван на сей раз был бдителен – первым делом он лишил юношу презумпции духовной изысканности, которой исподволь наделял его дивный, с былинными дубами, парк. А что если в руках у юноши вовсе не томик Жуковского и не Верлен в оригинале? Краешком души Иван уже предчувствовал: основным мотивом этого дня, а, быть может, и дня следующего, станет разочарование, раз‑очарование. Иван встал, непринужденно приблизился, спросил у юноши время, исподволь бдительно экзаменуя обложку перевалившейся на бок книги. Это были «Сорок экзаменационных билетов по украинскому языку и литературе»…
Удаляясь по аллее в сторону сумеречной громадины университета, Иван сплел‑таки в косицу терханные ниточки своей тоски.
Да, у засранца Лимонова была‑таки великая эпоха. И она, как Кетцалькоатль, требовала жертвоприношений. В виде прочитанных книг.
Эд читал. Его друзья читали. Читали все.
А кто не читал, тот по крайней мере сожалел, что не приучен. Делал вид, что обязательно будет…
А вот нынче‑то, а? Ивану для того, чтобы пройти собеседование на работу в Северо‑Западной Страховой Компании (хотя почему Северо‑Западной? правильнее было бы Американо‑Канадской!) пришлось утаить весь свой немалый читательский стаж. «Underskilled and overeducated», то бишь «навыков маловато, с образованием – перебор». Это был самый распространенный вердикт при отказах. Причем как только пацаны и девки в отделе кадров начинали подозревать о наличии у тебя образования – нет, не диплома, а именно образования, – не дай бог, добытого жертвенно и самочинно, они сразу и бесповоротно, не понятно на чем основываясь, отказывали тебе во всяких вообще профессиональных навыках, даже не снисходя до тестирования оных.
Все три года в Компании Иван только и делал, что пытался «казаться проще». Он даже начал стричься накоротко. («Устал изображать из себя интеллигентного человека», – отшучивался Иван в разговорах с приятелями, знавшими его вихрастым обладателем конского хвоста). Он вычистил из собственной речи все старообразные обороты вроде «мон ами» и «антр ну». Вытравил привычку «выкать». Научился отвечать «понятия не имею», когда коллеги разгадывают несуразный своей очевидностью сканворд. А ведь ничего такого он никогда не знал (как знал, например, его прадед, академик‑византист, или дед по отцу, автор классического учебника по неорганической химии). Не особым он, Иван, был книгочеем, максимум – продвинутым любителем словесности. Французским владел так себе, на уровне чтения адаптированного, для школ, Гюго. Но даже и французский на том собеседовании пришлось спрятать. Ограничившись галочкой в чекбоксе анкеты напротив строки «английский: бегло, без словаря».

На следующее утро он вновь явился на свой амурный пост.
С полчаса Иван простоял перед дверью, вдумчиво разглядывая беленые лозы электропроводки на стене подъезда.
А потом поехал‑таки на воспетую Лимоновым Тюренку, чтобы хоть что‑нибудь осмысленное, с оттенком высшего значения, за день сделать.
«Тюренка – это расплывчатое понятие. Тут она везде!»– философически заметил шофер и высадил Ивана возле металлической ограды, за которой корчился старый яблоневый сад.
Насторожился вокруг частный сектор, приземистый, неприветливый.
Вдали серел вроде как завод.
Тюренка была неказиста и полуобитаема. Даже лимоновские призраки, казалось, покинули ее.
Иван пошел куда глаза глядят.
Повсеместно асфальт тротуара вспарывали корни могучих тополей – Харьков был обильно засажен именно этим, нелюбимым аллергиком‑Иваном деревом.
Справа простиралась заводская стена – вспоминая поездку, Иван сообразил: это сюда вела поржавелая железнодорожная колея. Мертвенно глядели из‑за забора окна запустевших цехов. Ни одного звука не доносилось с той стороны. На крыше здания, украшенного старинным лозунгом, прославляющим труд, росли две березки – прямо Чернобыльская зона отчуждения.
А стена все тянулась. Слева, веером распыляя лужи, проносились редкие машины.
Иван шел, понурив голову. Он размышлял. Приходилось признать очень банальную вещь – а Иван не любил признавать банальные вещи – что центр Харькова, при всей явственной изнуренности своего исторического облика, выглядит все же более близким к своему нетленному образу, сотканному писателем Лимоновым, нежели рабочие окраины (хотя, казалось бы, шансов измениться за эти сорок лет у центра было значительно больше). На рабочих окраинах, и в этом было все дело, теперь не жили рабочие. Рабочих не было больше. Они ушли по‑марксистски, как класс. Какие‑то люди, конечно, и теперь селились в этих домишках. Но вряд помнили они что такое токарный станок и где она, та заводская проходная.
Если сравнить город с человеком (а Иван любил такие штуки; Москва представлялась ему дородной торговкой колбасными изделиями, Сочи – подвыпившей путаной, Мурманск – ворчливым офицером, раньше срока уволенным в запас), то Харьков вышел бы красным инженером в белом льняном костюме (вначале он думал, город похож на изнасилованную девушку, но затем признал: не девичья стать). Представим себе – этот спец шел себе домой по темному переулку, когда с ним поравнялась уличная банда. «Закурить не будет?» И вот уже шпана, потея, метелит бедолагу, еще удар – и он корчится на земле, проблеск «золлингеновского» ножа… примерно как в конце «Подростка Савенко»… Светает. Наш инженер‑молодчага спотыкливо бредет домой, зажимая рану ладонью. Нестерпимо болит раздувшийся лиловый глаз, брючина висит на честном слове, во рту минус два зуба. Если окликнуть его, он посмотрит на тебя с этакой мучительной гордостью, но не станет жаловаться, конечно…
Итак, что же это происходит, господа, друзья? Куда девался лимоновский Харьков? Ведь что такое три составляющих его? Это пролетарии, читающие юноши и прекрасные неверные женщины. Первых – не замечено. Вторых – не обнаружено. А третьи?
Мимо прошла развитая школьница в куртке с капюшоном и модных уже не первый сезон джинсах с супернизкой посадкой. Иван до не хочу насмотрелся на этот смелый фасон минувшим летом. (Флэшбэк: невинное создание выбирается из маршрутки и ближний к двери пассажир (Иван) имеет счастье наблюдать нежную ложбинку между ягодичками, а у ее товарки, той не хватило сидячего места и она стоит, вцепившись пятерней в обитый велюром потолок, штаны сползли так низко что кажется, вот‑вот проглянет жесткая лобковая поросль…)
Иван настолько увлекся, что лишь когда девушка поравнялась с ним, заметил – она горько, надсадно плачет.
Мысль Ивана вновь возвратились к Лимонову.
В его книгах женщины, кажется, никогда не плакали всерьез.
Плакали, хотя и бесслезно, мужчины, точнее – мужчина‑автор, покудова вокруг развратно извивались хладные красавицы, десятки, десятки одинаковых, жестоких. Ивану вдруг вспомнилось, что его кузина Клавдия, та самая, с мужем Рысей, несколько лет работала реабилитологом в одной Санкт‑Петербургской клинике для деятелей культуры. От нее Иван слыхал, что у балерин, мол, ноги жуткие. Вместо ногтей, де, у них камешки, сухожилия рельефные, как у лошадей, и тесно облеплены сухой, серой кожей, большой палец будто из песчаника вырезан, это от многолетнего стояния на пуантах. Словом, ноги‑уродки, не для посторонних глаз. Ведь наверняка, подумалось Ивану, тот орган, которым Лимонов воспринимал своих женщин (он затруднялся орган этот поименовать, но не половой же в самом деле, это было бы слишком просто, про себя он окрестил его по аналогии «ноги») – женщин блудливых и архиблудливых, роскошных и резвых, обманных и беспредельно подлых – находится у разменявшего седьмой десяток мэтра в том же состоянии, что и натруженные балеринские ноги – кое‑где уже окаменело, кое‑где еще только известкуется…
Вечером Иван вновь изучал местные мерзости через дыру казенного телевизора.
Вот сейчас, надеялся он, в какой‑нибудь скуловоротной передаче про студенческий парламент, который защищает интересы иногородних абитуриентов, или в материале про чэпэ на водоочистных сооружениях промелькнет знакомый абрис, обожаемая черная коса. «Мы попросим прокомментировать ситуацию заместителя начальника городского комитета по проблемам всего проблемного Петра Сидоровича Пидоренко…».
Так, верно, Орфей спускался в ад за возлюбленной Эвридикой.

Наступившим утром календарь на смартфоне показал двадцать второе марта. День равновелик ночи, припомнил Иван, совершая привычный уже хадж на седьмой этаж без лифта.
Нежданно долгая соловьиная трель из‑за двери пробудила в нем страстную тоску по природе. По лесу. Отчего бы не съездить в лес?
Лесом, а точнее, лесопарковой зоной, во благовремении оканчивалась, если верить карте, улица Сумская.
Этот вояж с Лимоновым никак связан не был. Насколько помнил Иван, харьковские леса в книгах Эда вообще не упоминались. В Харькове Лимонова не наблюдалось лесов. «Харьков – город степной», – любил подчеркнуть автор.
«Но так даже лучше», – решил Иван.
Он ступал по мягкому листогною, блаженно щурясь. Дневное светило повадками напоминало истеричную девочку‑подростка – оно то горячо обещало отдать себя миру без остатка, то скупилось на одну‑единственную вежливую улыбку.
То и дело солнце скрывалось в тучах и тогда лес вмиг утрачивал всю свою пригожую приветливость и превращался в родного брата зловещей лесополосы, где бандиты под плясовые хрипы радио «Шансон» прикапывают удушенного должника, а маньяк хоронит свою расчлененку.
Но когда солнце вновь появлялось, поляны в кружевной тени дубов глядели филиалом греческой Аркадии – счастливой и покойной. И тогда любовь с ее страданиями и Украиной впридачу начинала казаться Ивану дурным сном, который следует побыстрее стряхнуть.
Синицы в высоких ветвях уже затянули свои веснянки. Кругом голубели, первоцветы, похожие на миниатюрные тюльпаны. Названия Иван не знал – в Мурманске таких цветов не было.
На руку Ивана, замешкавшегося у ручейка, села жирная сонная еще с зимы божья коровка.
Так он и слонялся по осенней гарью пахнущим дубравам целый день. А когда солнце сгинуло в мокрой вате, вернулся на автобусе в город.

Столик в деревянной беседке, что примыкает к нарядно окрашенной песочнице. За столиком сидит Иван.
Накрапывает.
Утром, и этому Иван был свидетелем, беседка была плотно усажена молодыми румяными мамашами. Их чада, все сплошь в комбинезончиках, раздумчиво ковыряли охряно‑желтый песок пластиковыми лопатками и мелко семенили в догонялки вокруг деревянного изваяния медведя.
Вечерело и мамаш в пестрой резной клети уже не было – они укладывали чад спать. На их недавнее присутствии намекали лишь тощие окурки вида «слимс», жирно измазанные помадой, и непровеянный аромат духов.
Иван раскупорил местное пиво, откинулся на одну из опор беседки, такую влажную, с зазубринами.
С подслеповатой нежностью он озирал ставший знакомым двор, Людмилин подъезд, чахлый куст сирени с неприлично, как соски, набухшими почками. Бросил взгляд на свои породистые башмаки – густо измазаные терракотовой грязью, облепленые резными дубовыми листьями. И борьбы никакой. Не ехать же в самом деле в гостиницу чтобы их помыть!
Вот если бы Харьков был приморским городом, вроде Севастополя, как славно было бы спуститься сейчас на пляж и подставить башмаки прибою…
С приморской деликатностью зашелестели шины легкового автомобиля – это во дворик вползла «волга» с оранжево‑шахматным наростом на белой крыше. Остановилась у Людмилиного подъезда.
Во влажную взвесь двора выпрыгнула девочка лет семи.
– … тогда мы летом опять поедем! Маричку возьмем!
Из салона донеслись переливы приятного женского контральто. Голос велел девочке застегнуть пальто.
Иван отставил пиво. Торопливо нацепил очки.
Одновременно открылись обе передние двери. Водитель, ступая этак вразвалочку, зашагал к багажнику. Через несколько секунд из жестяной пасти на тротуар выплыла дорожная сумка, следом – чемоданище. К депортации изготовилось что‑то еще, облое и крапчатое – не то баул, не то кулек (так в Харькове называли всякий российский пакет).
Вот показался и второй пассажир, долговязый мужчина с загорелым лицом, лет тридцати пяти. Одет он был совсем по‑летнему: спортивный костюм, кроссовки, бейсболка с выгнутым внутрь длинным козырьком.
Мужчина привычно прикрикнул на девочку – та уже успела спугнуть замызганную дворовую кошку, пнуть порванный мяч и теперь купала красивый алый сапожок в луже – и отправился принимать у водителя кладь.
Наконец ожила последняя дверца.
Выпросталась ножка, тесно облеченная высоким коричневым сапогом на каблуке «стилетто», за ней вторая, быстрехонько воспоследовала оборчатая вельветовая юбка, тут следует гимнастический выгиб, полупрыжок через рытвину в асфальте, и вот уже вся она, стройная, в приталенном пальто из буклированной шерсти, стоит вполоборота к Ивану, почесывая нейлоновую коленку.
Длинные пальцы молодой женщины поправили стильный желтый берет.
Иван прочистил горло, но спазм не ушел.
Женщина бросила механический взгляд на беседку, где сидел Иван, ненадолго задержалась на раскардаше, которые учинили бомжи возле дальнего мусорного контейнера, и вновь по пояс нырнула в салон.
– Папа! Тут у нас дверь поломалася! Пацаны из второго подъезда поломали! – воскликнула девочка.
– Ты бы лучше матери помогла… Возьми хоть кулек… Мне еще игрушки твои таскать! – с добродетельным родительским пафосом произнесла Людмила.
Она побудительно воздела вверх яркий пакет с тремя псевдолермонтовскими пальмами, торчащими из стилизованного бархана. Красная надпись: «Egypt. Duty‑free shop». Егоза бросилась исполнять.
Нужно ли говорить, что Иван тотчас узнал ее, хотя видел лишь однажды? Он обнял взглядом всю эту щемящую брюнетистую прелесть, всю ее сразу – и черную косу, и глаза‑вишенки под черной бахромой ресниц, и прерафаэлитский очерк скулы. Взор его души сфотографировал, всосал целиком это смугло‑желтое, как крем‑брюле, веселое, трепещущее и живое, неумолимо ускользающее, уже ускользнувшее.
«Но зачем она приглашала? Зачем адрес, телефон?» – в тупом оцепенении повторял Иван.

Он дошагал до гостиницы за каких‑то полчаса.
Скомкал вещи, оставил уборщице на чай несколько бумажек с настороженным Богданом Хмельницким (его товарищ из Олимпийского комитета учил: таково гостиничное комильфо). Пересчитал оставшиеся в портмоне гривны – менять назад, или ну его к черту? За эти проведенные в Малороссии дни он даже отучил себя называть местные деньги рублями и притерпелся к их настоящему, как будто из славянского фэнтези засланному названию – «гривны». «Hrivnas» было написано на лбу гостиничного обменного пункта.
Спустился на ресепшн сдавать номер. Чтобы не молчать – очень уж хотелось по‑гамлетовски, крестовыми взмахами меча, то бишь иронического рассудка, рассечь все эти занавеси лжи, гобелены умолчаний – спросил, когда следующий московский поезд и есть ли билеты.
Администратор, советская женщина с благочестивой прической‑гулькой, заверила его – в Москву всегда можно уехать.
«А еще жизнь хороша тем, что всегда можно уехать в Москву. Обобщение в духе молодого негодяя…»
За окном купе бесновалась непроглядина‑ночь. Изредка мокрую сажу вспарывали желтые полустанки, чудом не сожранные тьмою. Случалось, поезд останавливался – вот Курск, скоро Орел… Зомбически слонялась по перронам припозднившаяся пьянь.
Некурящий Иван стоял в задымленном тамбуре. Приятно холодило лоб оконное стекло.
В конце концов, подумалось Ивану, Эду Лимонову, который, как божок, воссиял над всей этой мелкой историей, с женщинами не больно‑то везло. Точнее, как будто везло, но на самом деле нет.

Апрель – июль 2007 

От автора

Будучи заядлым лошадником, я всегда искренне сострадал критской царице Пасифае, чья любовь к животным завела ее в трагически‑зоофилические дали. Будучи же человеком, торгующим в розницу своей фантазией и зачастую теряющим ощущение границы между фантазией и явью, я сострадаю древней Пасифае еще больше: мне ли не знать, сколь зыбок человеческий здравый смысл в таких материях как любовь и страсть. 
Рассказ, который я представляю вниманию читателя, повествует о Пасифае современной. Времена изменились. Пасифая теперь зовется Фаиной и царит в книжном бизнесе, с его до щекотки знакомыми мне схемами и словарем, где «продвижение», «продажи», «бренд» – самые важные понятия. Если верить грекам, та старинная Пасифая разгуливала среди затканных цветами лугов и пастбищ, где в тени кипарисов паслись тучные критские стада. Наша же Фаина, объятая смутными любовными наитиями, разгуливает по электронным землям интернета, предпочитая долины виртуальных знакомств с их субкультурой фальшивой интимности и заведомо проигранной борьбы с одиночеством… Что же, я надеюсь, мне удалось сотворить волшебное зеркало, на новый лад отразившее древний миф о матери Минотавра. По крайней мере, составители сверхпопулярного сборника современных городских рассказов «Мифы мегаполиса», где впервые увидел свет этот текст, полагают: я справился. 

Пасифая.doc

1

Северный ветер проник в алюминиевый раствор фрамуги и в два невесомых рывка преодолел бледно‑серое, компьютерами заставленное помещение, окрыляя листки договоров, четвертинки квитанций, цветные оттиски полиграфических макетов.
Клацнул стальной челюстью дверной замок и начальница Фаины, заведующая Отделом Программ по прозвищу Волчица, скрылась в своем кабинете.
Послышался рокочущий звук выдвигаемого ящика – это Волчица полезла в стол за обеденным йогуртом, а может за винегретом в банке.
C облегчением, вольно откинулась Фаина на спинку вертящегося офисного кресла – отбой воздушной тревоги!
Переменилось – с натужно‑задумчивого на приветливое – и выражение ее лица. Волчица решила перекусить. Это значит еще минут пятнадцать не перед кем будет изображать родовые муки старшего менеджера, занятого составлением летнего книжного каталога. В этот полуденный час в Отделе Программ Фаина была одна.
Пальцы Фаины шустро простучали по бывалой клавиатуре со стершимися буквами.
Бодрячком подмигнула из нижнего правого края экрана иконка интернет‑соединения.
И вот уже паруса наполнились попутным электронным ветром и броузер понес юзера Prinzessinn на североевропейский портал знакомств.
Вообще‑то в немецком слове, означающем принцессу, только одна буква “n” в конце. Но к моменту появления Фаины нормальная Prinzessin среди желающих познакомиться уже была. Как и принцессины с цифрами, тильдами и подчеркиваниями – оказалось, монархическая идентичность по‑прежнему пользуется немалым спросом. Фаина, однако, не отступила – приклеила к слову лишнюю букву "n". И вскоре благополучно влилась в число евроженщин со смутными аристократическими претензиями. "На русский Prinzessinn можно переводить как Принцессса, через три "с"!"
Поначалу среди эгоисток и психопатов ей было сложно. Но за три месяца Фаина привыкла.
Ну вот – «Доска Любви» (так переводила для себя название портала Фаина) загрузилась во всей своей многосложной флеш‑красе.
Справа буквенным водопадом – список бездельников, сидящих в лав‑чате.
Слева – «мой профиль». Там информация о владельце раздела, его фотографии и личный девиз – какое‑нибудь «too old to die young» или замшелая геральдическая классика вроде „veni, vidi, vici“.
Посередине «панель управления» – это учет и контроль, так сказать, бухгалтерия сетевой любви. Кому сережку из ушка, а кому и по уху лопатой.
«Моя статистика» чуток правее. А сверху красным поездом о десяти вагончиках подрагивает на невидимых рельсах список прочих разделов сайта и доступных фич (вроде обзаведения суперстатусом суперодиночки, всего 29.9 евро в месяц).
Фаина впечатала пароль в узкую прорезь – она приходилась в аккурат на ситцевую, с рюшами, грудь фотомодели, она обнималась с новообрященным любимым на заставке – и тотчас рванула в свой профиль, в статистическую партицию. Считать смайлы.
«Ну вооот…»
Улов был скудным.
Жалкого вида датский безработный инвалид с ником “BraveLion” , взятым назло правде жизни. Упитанный норвежский пенсионер (на юзерпике он, седенький и румяный, в джинсовом комбинезоне, распяливал пасть фольквагена). Страшный, как смертный грех, бухгалтер неопределенной национальности. И на закуску лобастый жлоб Bibi из Инсбрука (Австрия) – длинные мясистые уши цейлонского будды, пустые глаза коммивояжера, мускулистый торс, омытый лазурно‑курортными водами. «Люблю домашних животных и лес зимой.» – рассказывает о себе Bibi.
Все четверо посылали Фаине смайлы – хотели познакомиться.
Так принято на «Доске» (впрочем, и на других сайтах знакомств). Посылаешь смайл. Если тебе улыбаются в ответ – быстренько стучишь письмо, дескать «был страшно рад смайлику, поражен красотой, как насчет кофе?».
Смайлик солидно экономит время. Если писать сразу, не дождавшись поощрительного смайла, скорее всего вообще не ответят.
С холодным равнодушием Фаина проглядела профили улыбнувшихся, чуть дольше остановившись на фотоальбоме атлетического Bibi (41). (Цифра в скобках обозначала возраст, это Фаина знала еще по опыту чтения немецких таблоидов). А вдруг какая‑то деталь, какой‑нибудь художественно безупречный поворот головы откроет ей, что нет, не все так плохо, что это именно он, Он. Ведь бывает, что человек выбирает для своей «визитки» неважную фотографию, которая вследствие работы отлаженных механизмов самообмана кажется ему отчего‑то на редкость удачной. В таких случаях фотоальбом способен восстановить справедливость.
Но нет. Явно не тот случай – на этой Bibi, снятый в обнимку с престарелым ротвейлером, изо рта которого свисает нить липкой слюны, сам похож на служебную собаку.
А вот он, наш Bibi, на пивной вечеринке. Фотографию резали в фотошопе по живому, притом резали неумелой рукой – от нежелательной спутницы осталось‑таки рыхлое плечо и клок ломких блондированных волос, а от вечеринки – темный провал за спиной инженю, там пляшут зловещие хмельные тени.
Затем Фаина обратилась к своей лав‑почте.
Усатый, с твердым подбородком турок по имени якобы Андреас (на самом деле, конечно, какой‑нибудь Мохаммад, а если не Мохаммад, то тогда уже наверняка Али) на корявом немецком без запятых объяснял Полине, что «ее глаза полные дождя и расцвели в его душе как розы насмерть сразили». В конце Андреас‑Мохаммад зачем‑то сообщал, что не курит и согласен на переезд.
«Небось всем женщинам без разбора рассылает. Стандартная читка, типа спама про американский английский.»
Следующим в списке оказалось письмо от невропатолога из немецкого города Зигмаринген. Доктора звали Робертом.
Он был ее единственным постоянным корреспондентом на «Доске» – Фаина отвечала на его письма более двадцати раз.
На то имелись веские причины. Во‑первых, Роберт, как и Фаина, знал, кто такой Достоевский (поначалу Фаине приглянулся его псевдоним – Raskolnikov). Во‑вторых, у него было узкое умное лицо, глубокие с печальной сумасшедшинкой глаза дореволюционного бомбиста и блестящие кудрявые волосы. В скобках рядом с его псевдонимом стояла цифра 35, что в целом отвечало представлениям Фаины (30) о возрасте своего потенциального избранника.
Пожалуй, если бы Фаине действительно нужен был сердечный друг, нервный доктор подошел бы на эту роль. Они могли бы поладить.
По‑видимому, нечто подобное чувствовал и Raskolnikov.
Уже после третьей партии словесного бадминтона (они обменивались записками) он как бы невзначай предложил Фаине навестить ее на ее родном Крите, в городке Ретимнон. (На «Доске» Фаина выдавала себя за образованную гречанку, исповедующую греческую ортодоксальную веру и в совершенстве знающую немецкий – это было и оригинально, и безопасно: на Крите она действительно бывала, а желающих поговорить с ней по‑гречески категорически не наблюдалось.)
Фаина едва отбоярилась – выдумала срочную командировку в Индонезию.
Она знала: чем наглее ложь, тем легче в нее верится. И действительно – доктор угомонился, перешел на рассказы о работе и о курсах китайской кухни, которые посещал. Правда изредка спрашивал, как там в Джакарте с погодой. Фаина шла на немецкий туристический портал «Reise, reise» и копировала оттуда последнюю метеосводку. Разбавляла ее жеманной отсебятиной вроде «из‑за низкого давления все время хожу сонная». Доктор давал медицинские советы, сносно (для немца так и просто блестяще) острил и деликатно выправлял ее чуток скособоченные сослагательные наклонения. Интересовался, легко ли выучить греческий.
Фаина открыла письмо Роберта со смешанным чувством. Она приблизительно знала, к чему все идет.
«Ты не поверишь, мой начальник Вольке, к слову, несимпатичный и жадный выскочка, я писал тебе о нем, разрешил мне взять пятидневный отпуск в конце месяца. Напомни, в каком отеле ты остановилась, моя голубоглазая греческая принцесса. Надеюсь, в Джакарте имеются хорошие китайские рестораны…»
«Нужно было врать, что работаю в Новой Зеландии» – вздохнула Фаина.
Впрочем, даже Южный полюс Роберта не отпугнул бы. Потому что внешне симпатичные и внутренне порядочные мужчины регистрируются на порталах знакомств, да еще и как платные пользователи, только в одном случае: когда их одиночество становится состоянием физиологически болезненным, а мечты о настоящей любви, чьи атрибуты внезапность и нетипичность, – жгучими и маниакальными. Когда, как говорят в России, «вообще вилы».
В общем, не за Фаиной собирался лететь в Индонезию душка‑доктор. Точнее, не вполне за ней. Но за своей мечтой о счастье, которая брезжила сквозь Фаинины небрежные письма. Мечты у Роберта было слишком много.
До Raskolnikov у нее уже был один случай. Сорокалетний вдовец прилетел на Крит из Франкфурта‑на‑Одере через четыре часа после двадцатиминутной болтовни с бойкой гречанкой в видеочате, о чем сообщил Фаине прямо из аэропорта – типа сюрприз, типа люблю тебя. Пришлось внести торопыгу, его звали по‑киплинговски – Balu – в черный список. И забыть навсегда.
Славный доктор Роберт тоже теперь «игнор». Жаль. Но что тут поделаешь? Ведь Фаина не в Джакарте. Не на Крите. И при всем желании она… Кстати, ее кажется зовут.
– Фаинушка, что там случилось? – озабоченный голос Волчицы раздался над самым затылком.
Незаметным движением пальцев переключаясь с «Доски» на рабочее окно, Фаина сделала себе выволочку за беспечность. Надо же – не заметить врага на дальних подступах!
К счастью, выражение лица у Фаины было таким кислым, что заподозрить ее в прожигании рабочего времени было трудновато.
– Да вот… Решаю, что с хэдером обложки делать, Дима только что принес… Они тут такого наверстали… Надо бы оживить…
В свободное от сетевых знакомств время Фаина трудилась над летним книжным каталогом, которым, в соответствии с торговой стратегией «Клуба Семейного Чтения», где она служила, предстояло бомбить женщин из русских селений.
Получив бесплатный цветной каталог, усредненная Мария Митрофановна, педагог из поселка Верхняя Шуя, обретала возможность заказать себе разнообразное и занимательное семейное чтение с доставкой по почте (доставка оплачивалась отдельно).
Цветные обложки бестселлеров «Хрен против морщин», «Надежный возврат мужа в семью» и «Тайные связи известных актеров» зазывно ныли с каждой глянцевитой страницы.
Ко многим книгам прилагались подарки от Клуба – бумажные зонтики для коктейлей (на кой хрен, казалось бы, они в Верхней Шуе?), трехслойные салфетки с гортензиями и хромированные двурукие приспособления для открывания винных пробок, сделанные в Китае. Книги с дармовыми зонтиками расходились особенно бойко… Соль шутки была в том, что цены на книги в каталоге были вдвое выше, чем цены в столичных книжных магазинах. Кое‑что Клуб издавал сам, кое‑что брал на реализацию в крупных столичных издательствах. Предполагалось, что о существовании книжных (а стало быть и о величине «клубной» накрутки) педагог Мария Митрофановна не знает и никогда не узнает. Предположение было по сути своей верным. Клуб преуспевал.
Начальница нависла над Фаиной и, близоруко сощурившись, взглянула на экран.
На обложке каталога исполинскими буквами значилось: «Нас уже 10 000 000!». (И впрямь членами Клуба являлось именно столько женщин русских селений.)
«Если меня спросят, сколько именно конченых идиоток живет в России, я знаю, что ответить. Их ровно 10 000 000» – говорила Фаине менеджер по связям с общественностью по имени Наргиз. Несколько дней назад она уехала в Канаду на ПМЖ.
– По‑моему, неплохо, – сказала Волчица и машинально поправила серый шиньон на затылке. – Коды успеха, победы!
– Кажется чего‑то не хватает… Надпись выглядит слишком официально, невыразительно. А что если тут сделать звезды? Как вы считаете?
– Звезды?
– Ну да. Такие звездочки. Как будто надпись 10 000 000 поблескивает. Ну, как золотая. – предложила Фаина.
– Звезды? Великолепно! Таргетгруппа вообще любит звезды, драгметаллы… Герру Дитеру тоже должно понравиться.
Фаина прилежно кивнула. Герром Дитером звали иноземного директора Клуба. Считалось, что Фаина робеет перед пятидесятилетним герром Дитером, бывшим офицером Bundeswehr, обладателем классического пивного брюха и тонкого певучего голоса, и именно вследствие смущения говорит сбивчиво и краснеет.
Но Фаина, конечно, не робела.
Да таких Дитеров она, Prinzessinn, десятками вносила в игнор‑лист, таким никогда не отвечала она на их «любовные приветы», таким она не слала смайликов, а с ними надежд на любовь и счастье. А краснела потому что боялась – герр директор об этом догадается.

2

Звякнул колокольчик на двери Отдела Программ – курьер принес материалы по книге «Кремлевская диета» из соседнего корпуса здания, его Клуб также арендовал у Института Пищевых Кислот. Книгу предстояло срочно вставить в каталог – ожидались мегапродажи.
«Кто бы мог подумать, что слово „Кремль“ по‑прежнему продает любую херобень не хуже коктейльных зонтиков… Товарищ Ленин мог бы гордиться.»
Фаина задумчиво покрутила пакет в руках. Вскрыла его. Наморщила лоб.
«Кремлевская диета… Что‑то знакомое…»
Она попыталась вспомнить, в чем суть такого питания, но в голову не шло ничего кроме красной икры, фаршированной черной икрой.
Она бросила документы на стол перед монитором, перелистнула книгу, с брезгливой тоской рассмотрела обложку – плоскогрудая дива вонзает фарфоровые резцы в ярко‑зеленое яблоко… и вновь нырнула в сеть.
Многие мужчины «Доски», если верить тому, что они о себе сообщали, страстно мечтали создать семью. Причем даже преклонные годы не отвращали их от этого желания. Поначалу это страшило романтическую Фаину, склонную связывать брак с любовью, а любовь – с молодостью или хотя бы зрелостью.
Сама она создавать семью с кем‑либо из обитателей «Доски» не собиралась. Как минимум потому, что у нее уже был муж с уютным именем Алексей.
И сугубо биологический секс не увлекал ее – профили ловеласов, подыскивающих партнершу на ближайшие выходные, она даже не просматривала.
В ту же презренную категорию попадали и желающие найти себе компанию для отпуска.
«Ищу спутницу для поездки в Таиланд», – сообщал гламурный брюнет Нugo (36). «Ага, в Тулу со своим самоваром» – и, темпераментно щелкнув мышью, Фаина удалялась.
В «Шпаргалке для одиночек», которая вываливалась, если нажать на соответствующий пункт меню, психолог д‑р Моника Райснер объясняла желающим познакомиться: «Первым делом нужно осознать, чего именно ты хочешь». Фаина знала, чего хочет. Причем задолго до прочтения «шпаргалки», задолго до Интернета. Знала со времен наливных прыщей и школьных дискотек с «Модерн Токинг». Она, как и многие на «Доске», хотела волшебных снов наяву, жарких, как критские ночи, хотела небывалого.
Но только совершенно невозможно было внятно объяснить суть этого небывалого завсегдатаям чата, заваливавшим друг друга лав‑открытками и лав‑телеграммами.
Впрочем, Фаина и не старалась. Она быстро покончила с русской привычкой изливать встречным душу и научилась мягко захватывать инициативу во всяком разговоре.

Marllboroman: Прицессса, почему ты здесь?
Prinzessinn: Хочу изменить что‑нибудь в моей жизни.
Marllboroman: Наверное у тебя нет друга?
Prinzessinn: Нет. А у тебя девушка есть?
Marllboroman: Вообще‑то есть. Как раз мой тип – тоже брюнетка, как ты. Ее зовут Ульрика. У нас с ней крепкие отношения. Наверное мы скоро поженимся.
Prinzessinn: Тогда почему ты  здесь?
Marllboroman: Гм… Понимаешь… Черт, не знаю как сказать.
Prinzessinn: Давай уже как‑нибудь.
Marllboroman: Ну… Видишь ли… Черт, правда без понятия!
Prinzessinn: А она знает, что ты здесь?
Marllboroman: Кто?
Prinzessinn: Ну, твоя подруга, Ульрика.
Marllboroman: Нет… Я думаю, что нет.
Prinzessinn: А если она увидит твою фотографию? Случайно сюда зайдет – и….
Marllboroman: Не зайдет. Она ходит на meet‑the‑one.de.
Prinzessinn: Ты поставил грустный смайлик. Тебя огорчает то, что Ульрика ходит на сайт знакомств? И ты решил ей отомстить?
Marllboroman: Принцессса, ты, случайно, не из спецслужб? Прессуешь очень профессионально… Ты кем вообще работаешь?
Prinzessinn: Пытаешься сменить тему? Лучше ответь мне, это важно.
Marllboroman: Ну хорошо. Отвечаю. Мне наплевать куда Ульрика ходит. Я лично хожу сюда потому, что мне… ну… хочется думать, будто что‑то еще такое в жизни случится. Может случиться. Ну такое… Понимаешь? Вроде как за мной пришлют летающую тарелку и она заберет меня в космос, где начнется совсем другая жизнь, среди других людей… Где мне будет уже не тридцать восемь и работать я буду не специалистом по охладительным установкам, а… я не знаю… ловцом жемчуга!
Prinzessinn: А Ульрика?
Marllboroman: Да что ты заладила!
Prinzessinn: Ну извини…
Marllboroman: Послушай, Принцессса… Мы так хорошо беседуем… У меня еще ни с кем так не выходило… Даже с Ульрикой. Послушай… Может встретимся в реале? Кофе попьем. Можно даже пива (если ты хочешь). Тут возле Потсдамер Платц есть одно отличное место. Ах черт, ты же на Крите живешь… Почему я думал, что в Берлине? Принцессса… Эй, Принцессса! Ты куда подевалась? Ау!
Причиной исчезновения принцессы Фаины из чата была, как обычно, Волчица. Она зашла узнать, как обстоят дела с ответами на письма читателей на предпоследней странице каталога. Фаине пришлось много и изобретательно врать.
Поначалу Фаине нравилось бывать в чате. Но потом ее вниманием завладела поисковая машина “Доски”. Вводишь в специальную форму свой “тип мечты” – возраст, пол, место жительство, знак Зодиака, цвет глаз, сложение – и понеслось.
Фаина могла подолгу разглядывать фотографии найденных для нее мужчин, размышляя на антропологические темы.
Почему так мало красивых людей? Таких, по‑настоящему, в высоком смысле слова красивых, как статуи греческих богов? Почему мужчины северного типа так долго взрослеют и даже после тридцати выглядят немного как нюни, а мужчины южного стареют слишком уж рано и к тридцати выглядят как начавшие подгнивать апельсины (такие можно купить по 20 рублей за кэгэ в супермаркете). Почему турки и африканосы думают, что их в принципе могут полюбить белые женщины? Почему наконец европейские мужчины так любят фотографироваться в клетчатых рубашках и солнцезащитных очках?
Однажды, шутки ради, она заставила поисковую машину прошерстить профили завсегдатаев «Доски» по словам «греческий бог».
«Ваш запрос обрабатывается. Ожидайте!» – был ей ответ.

3

В тот день она уходила домой сама не своя. Даже ненаблюдательная Волчица заметила блеск голубых Фаининых глаз, в котором было какое‑то несвойственное ей беспутство.
А произошло вот что. В самом начала рабочего дня Фаина залила кипяток в чашку со съемным фарфоровым ситом (там прела заварка) и села за составление подростковой странички.
“Так‑так… “Война роботов и магов”, “Фейерверк своими руками” и, пожалуй, “Уголовный кодекс РФ с комментариями сотрудника детской комнаты милиции”…”
Но не успела она закончить короткую аннотацию к “Войне роботов” (“Задача Федора – спасти обреченную галактику и свою одноклассницу Лену, случайно оказавшуюся в средневековье…”) как вполне созревшее мучительное желание узнать как там, на ”Доске”, буквально вышвырнуло ее из косноязыкой реальности пятнадцатилетних космических капитанов.
Имя, пароль, “Добро пожаловать, Принцессса!”
Смайлы в то утро она не смотрела – разглядывание профилей просватавшихся ей приелось. Сразу в почтовый ящик.
Фаина ожидала объяснений доктора Роберта, который, очутившись в черном списке, конечно, будет во всем винить себя – “я осознаю, что был слишком настойчив…”– и начнет иступленно извиняться. Ведь извиняться – излюбленное хобби немецких мужчин, куда там мотоциклам. Однако вместо Raskolnikov ей писал некто "WhiteBull" .
“Посмотри на меня. Я тебе нравлюсь?”
Фаина скосила глаза на юзерпик в верхнем правом углу письма.
На фотографии – голова быка, белого красивейшины. Огромные влажные глаза, мармеладный нос, колечки дивной шерсти на широком лбу.
Фаина закусила губу в недоумении. Она внимательно читала правила “Доски”. И знала, что юзерпики, не являющиеся фотографией самого зарегистрированного члена сообщества, там строжайше запрещены (как и фотографии обнаженной натуры). Нельзя кадрить одиноких девиц в обличье Тома Круза, Матроса Папая или Наполеона Бонапарта. Потому что на сайтах знакомств, как, кстати, и на порносайтах, ценится именно реализм.
Сначала Фаина думала не отвечать.
Что за идиотизм? Наверное новенький. А модераторы еще не разобрались что к чему. Может, на работу еще не вышли. Вот просмотрят новые поступления – и удалят юзерпик с быком, потребуют заменить его на новый, человеческий. Чтобы порядочек, орднунг.
Фаина снова глянула на фотографию. Трогательная все‑таки зверюга – бык. Мощная, пышущая жизненной силой. Какая‑то очень подлинная, под знаком Земли. Рога такие, как пластмассовые… Реснички… Ах! Пальцы сами потянулись к клавиатуре. И набили ответ WhiteBull .
“Я на тебя посмотрела. И ты мне нравишься.”
“Пошли в видеочат, а?” – тотчас предложил WhiteBull .
“Сейчас, что ли? Сейчас я не могу. Я неважно выгляжу, у меня рабочий день и наконец мне надо бежать на планерку.”
“Слишком много причин!” – сопроводив свои слова скептической рожицей, написал бычок.
“Так обычно и бывает в жизни”, – ответила Фаина и покинула “Доску”.
Сердце ее бешено стучало внутри щекочущей пустоты. Что‑то сильное, древнее пробивалось сквозь наслоения биографического мусора.
Однако дел действительно было невпроворот, тут она не солгала. Целых два часа Фаина размышляла исключительно о разделе “Идеальная фигура”.
В обеденный перерыв она все‑таки не удержалась и заглянула на «Доску», нет ли чего. Беленький (она уже дала ему прозвище) не писал. Но прислал смайлик. Ой, еще один!

4

Сложный замок «Mottura» отлаженно клацнул дважды, трижды, четырежды и наконец впустил Фаину. Она включила свет в прихожей, водрузила сумку на пластиковый тубус с грязным бельем и, сощурившись, заглянула в комнаты.
Сквозь пупырчато‑стеклянное окошко двери, ведущей на кухню, желтел свет – значит, все дома.
– Ты почему не открывал? Я звоню, звоню… – сказала Фаина, лобзая подставленную щеку классическим супружеским чмоком, по которому всегда можно отличить интеллигентную семью от счастливой.
– Серьезно? Я не слышал. Дверь была закрыта, – сказал муж с уютным именем Алексей (29). – Извини, у меня там сигарета незатушенная.
С этими словами Алексей порысил на кухню, мреющую в клубах сигаретного дыма.
Алексей нисколько не был похож на завсегдатаев «Доски», хотя внешность у него была самая что ни на есть североевропейская. Белобрысый, спортивный, с кусачей рыжеватой щетиной на бледном безвольном подбородке и прямым тонким носом. Он даже носил костяные мужские бусы, короткие носки и клетчатые брюки с мятыми джинсовыми пиджаками (все это, правда, выбирала ему Фаина). Но вот выражение лица у него было очень русским: капитан бригантины «Алые Паруса», опоздавший к отплытию своего судна в направлении Ассоли.
– Есть будешь? – поинтересовался из кухни Алексей.
– Ага, – откликнулась Фаина, стягивая через голову серое трикотажное платье. Следом на кресло полетел кружевной лифчик и капроновые колготы (их Фаина деловито понюхала перед тем, как отбросить). Обстановка полуосвещенной гостиной, казалось, исподтишка наблюдала за этим разоблачением.
– Готово! – из‑за стены отрапортовал Алексей и Фаина, на ходу застегивая халат, потянулась на запах пищи.
В глубокой тарелке перед ее носом набухал брикет вермишели быстрого приготовления. Кипяток затопил его, как море Атлантиду. Вакуумированные специи плавали над вермишельным островом обломками культурного кораблекрушения.
– Родители тебе привет передавали, – сказал Алексей, притискивая ножом к геометрически правильному ломтю ржаного хлеба (в последнее время они покупали только нарезаный хлеб) пахучий клин плавленого сырка.
– Спасибо. Ты им тоже передавай. Как там у тебя на кафедре?
Алексей, который работал в биохимической лаборатории, принялся рассказывать – как.
Улучив минутку, Фаина нацепила на лицо гримасу сдержанной заинтересованности и отключилась, размышляя о криминальном разделе книжного каталога. Этот раздел в «Клубе Семейного Чтения» обустраивали тщательно и любовно. Ведь он был старейшим. Фактически, с него и с «Сам себе доктор» («Исцеление шашлыком», «Йоги против изжоги») и начиналась великая эпоха каталожной торговли. До недавних пор «Крими» (как любовно называли его сотрудники), со своими «Братело в Анталии», «Накернить президента», «Зона для Бизона», уверенно лидировал по продажам. И хотя в последние два года вперед вырвались «Рукоделье» и «Магия Любви», к криминальному развороту отношение было такое же, как к четырехкратному олимпийскому чемпиону или участнику штурма Берлина… Теперь детективы читали сравнительно мало, причем на каждой планерке муссировался вопрос почему.
Фаина знала почему. Нет, вкус народа не улучшился. И даже уровень жизни, который якобы вырос, тут был ни при чем (потому что в Верхней Шуе вырос он на величину прожиточного минимума кошачьей блохи). Просто в девяностые криминальный боевик, который отчего‑то звался детективом, не столько развлекал, сколько играл роль, присущую почти уже литературе – роль плохонького, но все же путеводителя по Новой Реальности. И хотя к настоящей жизни с ее записяными ползунками, слащаво‑трагическими песнями Надежды Кадышевой, разносящимися над слякотной клоакой вещевого рынка, и поддельными духами Annanas на восьмое марта от свекра, три месяца не получавшего на заводе зарплаты, все это отношения почти не имело, это было все же что‑то хотя бы в деталях правдивое. Отличное от липких фантазмов издыхающих толстых журналов. Отличное от тягучего квазиготического бреда из кирпичей героического фэнтези. Отличное от залитых спермой и добрым бургундским басен про альковную жизнь королевских дочерей и магнатш из любовных романов (это в них по велению герра Дитера очкастые переводчицы добавляли десятками страниц описания соленых куннилингусов в морском прибое.) Короче, это было самое близкое из далеких приближений к реальности. И Марии Митрофановны были втайне благодарны бешеным и меченым за то, что те не оставили их один на один с дазайном (как сделали это советские писатели и их веселые друзья диссиденты, всей оравой сгинувшие на славянских кафедрах, по беспечным сытым заграницам). Но, конечно, конкуренции с робкими купчихами робски и мятущимися духлесс‑менеджерами, которые приблизились к описанию точки сборки российского социума еще на миллиметр, все эти афганцы‑опера‑фартовые‑фраера просто не выде…
– …и если они думают, что я буду чисто на энтузиазме вести чужие практические только потому, что Лозовой решил посетить все стажировки на планете Земля, то они крупно ошибаются. Правильно я говорю? – пробасил Алексей.
– Угу, – промычала Фаина, всасывая губами сразу несколько горячих, пахнущих перцем и куркумой вермишельных червячков.
– А еще, меня Краснящих, кажется, берет в свою программу. С сентября уже деньги пойдут.
– Ну, классно…
– Да, меня сегодня сам Главный поздравлял. Пиздел что‑то пафосное – типа я теперь должен буду проявлять инициативу, про задел на докторскую…
Фаина кивнула. На планерках в кабинете герра Дитера от сотрудников Клуба тоже требовали инициативы. Остро стояла тема новых разделов каталога (считалось, что каталог должен месяц от месяца увеличиваться в размерах, как беременная женщина). Коллеги Фаины вяло предлагали всякую ерунду типа «давайте о велосипедах страничку сделаем» или «а вот еще можно вышивание гладью выделить». Фаина точно знала ответ на вопрос, какой раздел нужен простому русскому читателю – раздел про Великую Отечественную. Чтобы мемуары. И про танки. И классика. А для детей и подростков – про форму солдат и опознавательные знаки на крыльях самолетов. Потому что в надфизическом обобщенном Русском Мозге есть целая мозговая доля, выделенная на это . И не скоро доля эта отсохнет. Однако на планерках Фаина безынициативно помалкивала. Знала ведь, никогда «Клуб Семейного Чтения» не сделает военно‑исторического разворота. Во‑первых, потому что пытается быть жизнерадостнее итальянского телевидения («Наша позиция – позитив!»).
Во‑вторых, любая дура из отдела маркетинга и продвижения будет, морщась и повизгивая, доказывать, что женской таргет‑группе все эти великие победы, неуловимые диверсанты, сталинские соколы и панцеркампфвагены до лампочки, просто потому что это женщины, вы психологию учили, Фаина? Вообще‑то Фаина могла бы возразить – ведь покупают же эти женщины криминальные боевики! Читательницы волокут с почты густым потом пахнущие книги про комбатов, потому, что им не хватает мужского, мужеского. И, устраивая на полке очередного «Контуженого», они, млея от собственной смелости, представляют, что рядом с ними почти есть, или вот‑вот появится мужчина, который всю эту кровавую галиматью будет читать между рыбалкой и ночной сменой. Так вот: покупая книгу о Курской дуге, эти теточки будут думать в точности то же самое! Только нафантазированный ими мужчина будет повыше рангом – может, инженер, ну или после техникума. В общем, как папа мой покойный, Иван Ильич.
В‑третьих же, Фаина молчала, потому что успела узнать своих немецких боссов настолько хорошо, чтобы уяснить: тонкий покаянный звон души, который можно расслышать за лязганьем танкового железа и буханьем бомбен унд гранатен, а также трагическое упоение поэзией гибели на поле брани они считают прерогативой исключительно своей, немецкой нации, и ни за что не пожелают по своей воле допустить к этому волшебному колодцу русских сви… русских своих покупателей.
– Пиво будешь? – спросил Алексей.
– Ага, – сыто кивнула Фаина.
Алексей живо убрал посуду в нержавеющую раковину и метнулся к холодильнику. Зашипела укушенная открывашкой бутылка третьей «Балтики», потом еще одна, для Фаины.
– Вот, трудяга. Тебе, – сказал Алексей, пододвигая бутылку к жене.
Уютные повадки Алексея, его кротость, вежливость и спокойная сила уже не первый год вызывали у Фаины эмоцию глубокого умиления. Липами и березами среднерусской возвышенности пахло от его волос. Глядя на его домовитость, покладистость, невзыскательное трудолюбие Фаина думала вот о чем. Нет, вовсе не одиночество и не тоска по иностранному влекли ее на «Доску», к чувствительным люксембургским холостякам, швейцарским любителям роликовых коньков, польским альфонсам и турецким онанистам. Но ожидание кого‑то, кто не был бы иностранцем, но в то же время и не был бы русским. Ожидание кого‑то вроде Беленького. Бычка какого‑нибудь. Человекобычка.
– Послушай, тебе бычки нравятся?
– В смысле, в томате?
– Нет. Быки!
– Бандиты ты имеешь в виду?
– Нет. Быки. Понимаешь? Животные.
– А‑а, в смысле быки, – Алексей приставил указательные пальцы ко лбу.
– Да.
– Ну как тебе сказать? – Алексей поднял на Фаину растерянные глаза. – Наверное. Только я их особо никогда не видел.
– А в деревне?
– В отличие от некоторых, – Алексей подмигнул Фаине, – я горожанин в седьмом колене.
– Мало ли! Ты что, в деревне никогда не был?
– Там как‑то не было быков. Коровы кажется, только. Такие, с выменем.
С пивом Фаина справилась быстро. И хотя на душе у нее распогодилось, виду она не подавала. В образе уставшей на службе страдалицы имелась масса сценических преимуществ.
– Повторим? Там еще две бутылки есть, – предложил Алексей, в антракте между поношением конкурирующих грантососов из Института Биохимии и отчетом о плановом ремонте их престарелой «Ауди» (14).
– Ну, давай, – согласилась Фаина.
Алексей извлек из холодильника еще бутылку, открыл. И, перед тем как возвратиться в кресло, присел на корточки перед Фаиной и положил свою медово‑русую голову ей на колени. Он делал так всегда, когда хотел показать, что алчет услад плоти.
– Нужно было вина купить, – досадливо сказал Алексей, накрывая своей рукой руку Фаины, которая перебирала пряди его волос.
– Ага. Без Бахуса Венера холодна, – хмыкнула Фаина. Она воспользовалась минутой, когда Алексей на нее не смотрел, чтобы состроить пресыщенную, ядовитую гримасу.
– Что ты сказала?
– Это Теренций сказал. С курса антички запомнилось…
– А?
– Не бери в голову.

5

На следующий день Фаину послали инспектировать почтовые отделения на окраине города.
Хотя основной контингент Клуба проживал в далеких пригородах, городишках и поселках городского типа (туда ездили агитировать желтые автобусы с эмблемой в виде раскрытой книги, над которой склонили анатомически правильные лица мама, папа и сын), про жителей городских окраин тоже забывать было нельзя. «Курочка по зернышку клюет», – говаривала по этому поводу Волчица, в прошлом – преподаватель Сельхозтехникума.
Инспектору Фаине полагалось выяснить, поступают ли в почтовые отделения плакаты с рекламой Клуба и бесплатные каталоги, отрабатываются ли розданные взятки (приказ развешать всюду плакаты Клуба должен был поступать от начальства), заполняются ли тетрадки со статистикой. Сколько человек выразило интерес к клубным программам? Сколько роздано бесплатных каталогов? Брошюр? Ну и передать конверт с наличностью директрисе отделения номер сорок четыре с высокой, дотверда залакированной прической.
Ясно, что с такой программой Фаина чувствовала себя средним арифметическим между маршалом Жуковым, рекогносцирующим вражеские позиции на Ржевском выступе, и бундесканцлерин Меркель на встрече лидеров Африканского континента. На языке вертелось «расстрелять», «почему ведро не покрашено?» и еще «шайзе!»
Почтовое отделение, которое стояло в плане обхода вторым, хотя и имело номер из двух четверок, выглядело максимум на трояк.
Советское, постсоветское и навсегда русское сопряглись в его, с позволения сказать, дизайне в неказистый, но живучий, как дворняга, визуально‑смысловой конгломерат – на старорежимном стенде «Передовики производства» с вырезанными из пенопласта красными буквами чванились усыпанные червонцами плакаты лотереи «Миллион» и непотопляемой «Спортлото», а под вывеской «Наш почтовый индекс такой‑то» и «Сегодня такое‑то число» была приколочена полка, где сияли мягким византийским светом Богоматерь Оранта, Спас в Силах и Николай Угодник.
Полуподвальное помещение с пожелтелым плющом на стене и вытершимся линолеумом было наводнено женщинами за тридцать.
Все они стояли в очередях, с разной степенью унылой обреченности облокачивались о стены и затравленно взирали на входящих.
Девицы с той стороны стекла оголтело лупили штампами по конвертам и обертывали бандероли. «Деньги на погребение кто выдает? Моя фамилия Ясюк!», «Сколько стоит заказное по России?», «Коммунальные платежи до которого часа принимаете?»
Фаина остановилась возле рекламного стенда и вынула записную книжку – фиксировать.
Так‑с. Плакат формата А2 имеется. Это плюс. Но плакат прошлогодний, вариант K014 «Басков с букетом» , один из телефонов на нем устаревший. Это минус. Фирменный желто‑красный ящик с каталогами есть. Это плюс. Но туда зачем‑то навалены бесплатные номера газеты «Садовод и Огородник». Это минус…
Рядом с Фаиной беседовали двое немолодых мужчин, которые дожидались своей очереди в окошко заказной корреспонденции.
Один, с китайским фотографическим кофром на плече, держал в руках широкий, втрое шире обычного тяжеленький конверт с разъезжающимися строками адреса, но без марок – как видно с фотографиями. Второй был типичным интеллигентным прилипалой – ожидал, когда его товарищ отошлет‑таки свое заказное и угостит его выпивкой.
Фотограф бравировал перед бедно одетым товарищем своей востребованностью.
– Вчера службу знакомств снимал, «Гименей». Знаешь, в Доме Пионеров. Там еще вывеска «Замуж в Европу».
– Возле военной прокуратуры?
– Ага.
– Типа невесты наши, женихи – ваши. Службе по пятьсот еврашек с каждого заключенного брака.
– Чтоб я так жил, – крякнул собеседник.
– Ага. Бабцы ломятся, как ненормальные. Фотографий приличных ни у кого нет. Ну то есть им кажется, что есть приличные, а директору так не кажется, у них же там все «евро». Ну, мне директор позвонил, одноклассник мой Эдик. Говорит, подсобляй. Ну я тут как тут, сделал им скидку – за опт. Захожу, а у них там помещение танцкласса, телки сидят на стульях вдоль стен с зеркалами. Все такие загадочные, приоделись, смотрят бешено так, будто глазами хотят изнасиловать… Сюр, понимаешь?
– Да ладно – сюр.
– Тут я захожу, бухаю штативом об паркет и говорю так, по‑командирски: «Товарищи невесты! Сниматься будем по пояс!» Угадай, что эти дуры тут начали делать?
– А я знаю?
Фотограф наклонился к приятелю и понизил голос, но Фаина все равно расслышала.
– Они со своих стульев повскакивали и начали, сука, блузки расстегивать, лифчики скидывать. Они думали, я их голыми по пояс снимать буду.
– Хм, – собеседник осклабился.
– Начали сниматься, потом пришел директор, Эдик, начал им нотации читать. Типа что вы на себя понапяливали, дуры? Хотите замуж за иностранца? Так быстро все в «Секонд хенд», два раза в машине прокрутили – и надели, без разговоров. А то, говорит, вы, девочки, в этих своих тряпках с вещевого рынка на блядей похожи, а не на хранительниц домашнего очага!
Ну и далее в том же духе. Фаина устала слушать. Она поняла, что если сейчас же не выкурит длинную тонкую сигарету, то, не ровен час, упадет в обморок от духоты, глухого рокота голосов, от испарений беспросветного человеческого быта.
Ступеньки, выложенные желтым кафелем, вывели Фаину к свету. Она пристроилась возле бетонной урны, закурила.
Слева от жестяного козырька почтового отделения горела вывеска «Интернет‑кафе».
Сквозь чистое металлопластиковое окно виднелись два ряда компьютеров, каждый со своей, обведенной кружком, черной цифрой на мониторе.
Там, в голубом полумраке, группа прилично одетых подростков сообща гоняла зомби, уткнувшись в мониторы. Школьница искала реферат. Одутловатый бизнесмен рассматривал модели ноутбуков на сайте японского товаропроизводителя и пластиковый стаканчик с растворимым кофе дымился у его локтя.
От этой картины веяло таким торжеством духа над материей, таким комфортом, такой свободой от известного, что Фаина испытала почти физиологическое желание сесть на одно из незанятых мест.
Она бросила недокуренную сигарету на асфальт, расплющила огонек каблуком и бросилась в кафе.
Загрузила «Доску». Первым делом – в личный профиль Беленького.
Раздел был заполнен на немецком и английском. Сличив варианты, Фаина пришла к выводу о том, что обоими германскими наречиями незнакомец владеет бойко, но слишком уж разговорно, без литературной подкладки, как какой‑нибудь тертый администратор трехзвездочного отеля в солнечной Испании. Впрочем, Фаине было не до красот слога, как и всем, кого влечет голый смысл.
Статус: VIP‑пользователь. Тип внешности: красавец, бутуз. Телосложение: крупное, спортивное. Вес: 600 кг . Рост: 155 см (в холке). Цвет волос: пепельный блондин. Особенности внешности: на правой передней ноге черный носочек. Знак Зодиака: Телец, год Быка. Семья: отсутствует. Дети: не знаю сколько, много. Профессия: творческая. Что любит: природу. Что не любит: испанскую корриду. Девиз: «Украшать и устрашать». Любимое блюдо: розовый клевер. Хобби: телки, прогуливаться. Место жительства: не названо.
Фаина так увлеклась, что когда смотритель кафе, по виду студент‑заочник, робко дотронулся пальцами до ее плеча, она отреагировала не сразу.
– Девушка, у вас все нормально?
– Да. А что?
– Сейчас технический перерыв часа на два. В трансформаторе будут начинку менять.
– Слушайте, но это же свинство! – зачем‑то возмутилась Фаина.
– Мы вообще вешали на дверях объявление. Там точное время указано.
Насупившись, Фаина закрыла все свои окна, расплатилась и вышла в знакомый двор. Половина двенадцатого. Спрашивается, куда подевались полтора часа?

6

Во вторник Фаина не стала выходить на обеденный перерыв. Вместо фастфуда «Мексикана» она отправилась к Вениамину, своему приятелю из Отдела Верстки.
Считалось, что между Фаиной и Вениамином (28) что‑то есть – само сходство их имен работало на эту иллюзию.
Представительницы старшего поколения, вроде Волчицы, уже не первый месяц ожидали, когда же Фаина дрожащим голосом объявит о грядущем разводе с Алексеем и обручится с Вениамином («Я же вижу, девочка страдает», – грудным голосом, упирая на последнее "а", откровенничала Волчица в кабинете главбуха). Циничные ровесницы гадали, что Фаина в нем нашла. Плотный, сутулый, обросший неряшливой каштановой бородой, не выговаривающий половины букв (причем всякий раз это была новая половина) Вениамин не пользовался популярностью даже в текильном угаре корпоративных вечеринок.
Фаину и Вениамина связывала обоюдная любовь к мультсериалу «Саут Парк». Он тянул для Фаины из Интернета новые серии и записывал их на сидюк.
В качестве ответной услуги Фаина носила для младшей сестры Вениамина видеокурсы по английскому – остались с иняза.
Уйти просто так, спрятав в пакет свежий диск, Фаине было неловко, поэтому обычно она приглашала Вениамина покурить на лестницу.
Кроме «Саут Парка», целиком посвященного аццкому отжигу американских младших школьников, говорить им было, в сущности, не о чем.
Время от времени их интеллектуальный интим нарушал захожий курильщик – какой‑нибудь корректор в очках с линзами от телескопа или задроченный жизнью технолог, которого занесло в контору из типографии. Вениамин и Фаина смолкали, упершись задами в подоконник медленно изменяли положение ног, делали последнюю особенно глубокую затяжку и уже в полной тишине давили окурки о жестяную внутренность банки из‑под «Нескафе». Почему‑то считалось, что они при этом краснеют от смущения и бледнеют от стеснения – как влюбленные бесприданницы в романах Джейн Остин.
– Ты шта! Баттерс – вот эта мой люпимый перс, – откровенничал Вениамин, выпуская дым красными чувственными губами. – Эта наферна патаму, шта он мне напоминает меня, в дестве. Такое тоше несчасье на ношках.
– А я в детстве была похожа на Венди, подружку Стэна. У меня даже берет розовый был, как у нее, папа из Польши привез. Такая я была целеустремленная, правильная. Когда меня в детском садике спрашивали, кем я хочу стать, я отвечала «царицей». Все думали, я буду VIP! Ну космонавтом – это по меньшей мере. Или может Послом Советского Союза мадам Кольцовой из фильма. Наша учительница немецкого на выпускном даже прослезилась, подарила мне серебряную цепочку, на счастье. А я стала… ну… – голос Фаины стал глуше, она обвела лестничный пролет неопределенным жестом, в котором не понятно чего было больше, печали или надежды на то, что однажды мановением волшебной палочки старинный проектный институт, где квартирует Клуб, превратится в Зимний дворец. – Короче, никто не ожидал, что я стану всего лишь менеджером книжного бизнеса.
– Эта ешо ничихо. У миня один отноклашних заштрелилзя. Друхой – замерс ночью на оштановке, пьяный. А третий, Фалерка, рапотает на вьетнамшком рынке, упирает там. Так шта, Фаинька, по шреднему ты натурально царица.
Фаина задумчиво затянулась, как бы обкатывая в уме сентенцию Вениамина. Но тему развивать не стала.
– Знаешь, Вень, раньше я никогда не замечала, сколько в «Саут Парке» коров.
– Кохо?
– Ну коров. Бычков, коровок разных. Эта серия про то, как Стэн, Кайл и Картман спасают телят, которых собираются отправить на бойню, помнишь? Потом там в самом начале серия была про осеннюю ярмарку, целое стадо бегало по округе от инопланетян…
– Из шивотных там мне польше нравитса вишлобрюхая швинья Картмана. Ошопинно в той шерии, хде ее шобирались шлучить шо шлоном, штобы получилишь мутанты. А штобы шлучить накачивали пивам. Зачотно, шкажи?
– …Еще была серия с бычками‑гомосексуалистами, – невпопад промолвила задумчивая Фаина.
Длинный столбик пепла отломился от кончика тонкой белой сигареты, которую она держала ровными, как карандаши, пальцами и невесомо приземлился на шершавый бетонный пол.

7

Стоило Фаине появиться в общем чате «Доски», как Беленький коршуном налетел на нее. Рядом с его именем по‑прежнему красовалось фото бычка. Неужели модераторы прошляпили? Хотя в глубине души Фаина уже начала подозревать, что… в общем, что все гораздо сложнее, чем казалось.
WhiteBull : Где ты была, Принцессса?
Prinzessinn: Флиртовала в привате с одним голландским мужчиной, Гарри (38).
WhiteBull : На твоем месте я не стал бы завязывать отношений с голландскими мужчинами.
Prinzessinn: Почему?
WhiteBull : Потому что голландские дети вырастают на голландских сказках, где добро всегда курит зло.
Prinzessinn: Баян!
WhiteBull : При чем тут музыкальные инструменты?
Prinzessinn: У нас в Греции так говорят, когда шутка старая.
WhiteBull : Да ну? Ты гречанка?
Prinzessinn: Да.
WhiteBull : По паспорту?
Prinzessinn: Да.
WhiteBull : А на самом деле?
Prinzessinn: Так я тебе и сказала.
WhiteBull : Ладно, сам догадаюсь. Но на немку ты все равно не похожа, хотя и стараешься.
Prinzessinn: Лучше расскажи, как у тебя?
WhiteBull : Познакомился с одной телкой из Норвегии, зовут Труда. У нее муж работает на буровой платформе «Статойл» вахтовым методом. По три месяца дома не бывает. Сейчас как раз идет второй месяц. Можешь себе представить…
Prinzessinn: Что представить?
WhiteBull : Накал любострастия.
Prinzessinn: Какие сложные слова ты употребляешь! Я прямо‑таки вспотела.
WhiteBull : Скажи, Принцессса, а как это будет по‑гречески – «любострастие»?
Prinzessinn: Не знаю, надо подумать.
WhiteBull : А я вот знаю.
Prinzessinn: Откуда?
WhiteBull : Я же грек.
Prinzessinn: Ох… Серьезно? И где живешь?
WhiteBull : В Ираклионе. Почти что.
Prinzessinn: А конкретнее?
WhiteBull : В Кноссе.
Prinzessinn: Круто. Значит, ты со мной решил познакомиться потому, что мы соседи?
WhiteBull : Ни фига подобного. Я сначала с тобой познакомился, а потом увидел в профиле, что ты живешь в Ретимноне.
Prinzessinn: Кстати, инфа устарела.
WhiteBull : Не важно.
Prinzessinn: Ты не сказал, почему ты решил со мной познакомиться.
WhiteBull : Потому что мы пара. Ты – Принцессса, а я Белый Бык.
Prinzessinn: Ну и что?
WhiteBull : В гимназии нужно было историю учить. Древнюю. И мифологию, кстати, тоже.
Prinzessinn: А я из бедной семьи. В гимназию не ходила. И псевдоним взяла для компенсации.
WhiteBull : Врать ты не умеешь. Кстати, я тебя спросить хочу. По статистике семьдесят процентов людей на сайтах знакомств на самом деле уже состоят в браке.
Prinzessinn: Ну?
WhiteBull : Я не женат. С точки зрения теории вероятности, ты должна быть замужем.
Prinzessinn: Я не замужем.
WhiteBull : Я же говорю, врать ты не умеешь.
Prinzessinn: Хорошо. Я замужем.
WhiteBull : Ага… Что ж… Это очень в русле нашего сюжета.

8

В пятницу был короткий день и Фаина вернулась домой в шесть.
Алексея еще не было – по пятницам он обычно возвращался поздно и под шоффе. В лаборатории Алексея, живущей на иноземные деньги, аборигены из кожи вон лезли, чтобы доказать, что они тоже заграница, что пиво по пятницам «это маст», что каждый себя уважающий сотрудник должен петь блюз ов фрайдей найт до самого закрытия ирландского паба.
Раздевшись до трусов (это были сливового цвета стринги), Фаина отправилась в ванную комнату. Включила на полную горячую воду, вылила под струю два колпачка переливчатой зеленой жидкости из типично косметической бутылки округлых форм и, не дожидаясь пока над водами вырастут белопенные гималаи с отчетливым пихтовым запахом, отправилась в гостиную за книжкой – моральным правом лежать в ванне в полной праздности Фаина наделяла одних только детсадовцев да содержанок.
Походя на диване в гостиной были найдены две книги‑незнакомки. Как видно, их принес в дом Прохор (26), друг и собутыльник Алексея.
Этот Прохор был претенциозным и абсолютно нищим бездельником с жидкой бородкой и карими глазами‑бесенятами. Уже который год он кое‑как учился на психолога, уходя то в академотпуск, то – в разгар сессии – в байдарочный поход. Он носил застираную футболку с надписью «The truly educated never graduate», на которой, как любил подчеркнуть Прохор, было выражено его жизненное кредо. Прохор неустанно работал над образовательным уровнем Алексея. Где‑то раз в месяц он забредал на чай с коньяком. Приносил книги, как правило чужие.
Дорогие издания – шитый блок, белая бумага, богатые, с выборочной ламинацией, суперобложки.
Обе книги принадлежали к племени «умных». Фаина видела их нечасто, ведь Клуб такими не торговал – чтобы не вводить в соблазн духовной эволюции свою, не способную к оной, таргетгруппу.
Первый том – он назывался «Фрагменты речи влюбленного» – Фаина сразу забраковала. Оной речи полно и на «Доске».
А вот вторая книга, с гламурным сфинксом на обложке…
«Герой с тысячью лицами», – вслух прочла Фаина, – «Джозеф Кэмпбелл».
"Мне снилось, – пишет обеспокоенная женщина, – что повсюду за мной начал следовать огромный белый конь. Я боялась его и отгоняла прочь. Я постоянно оглядывалась, но он продолжал идти за мной, и вдруг превратился в мужчину. Я велела ему отправиться в парикмахерскую и сбрить гриву. И он сделал это. Выйдя наружу, он выглядел в точности как человек, за исключением того, что у него были лошадиное лицо и копыта. Он вновь начал идти следом, куда бы я не направилась. Потом он подошел ближе и я проснулась.
Я замужняя женщина, мне тридцать пять лет, и у меня двое детей. Я замужем уже четырнадцать лет и уверена, что мой муж верен мне."
Из пихтовой пены вынырнула розовая Фаинина нога с облупившимися остатками педикюра. Кривые, сморщенные от воды, пальцы легли на никелированный кран горячей воды, выполненный в виде корабельного штурвала, и повернули его по часовой стрелке. Водопад иссяк. Но Фаина не оторвалась от книги. Взахлеб, как в детстве, она читала про таинство сновидения, про вредоносный Эдипов комплекс, про культуру великовозрастных инфантилов (то есть про нашу с вами), вконец распустившуюся после того как отменили древние ритуалы инициации и мистерии смерти‑возрождения. Там было и про страдания современных мужчин и особенно женщин, вроде той, которой снился белый конь. До самой смерти они чувствуют себя бессмертными. А бессмертными значит ненастоящими.
«Таким образом, пока мужья предаются поклонению своим отроческим святыням, будучи при этом теми адвокатами, торговцами или руководителями, которыми их хотели видеть родители, их жены, даже после четырнадцати лет брака, рождения и воспитания двоих чудесных детишек, все еще пребывают в поисках любви – любви, которая приходит к ним только в образах кентавров, сатиров и прочих похотливых инкубов из окружения Пана…»

9

Там, среди пены, Фаина кое‑что поняла: все то, чем являлась ее жизнь до этих весенних дней, было не более чем прологом к роману, который вот‑вот напишет судьба о них с Беленьким, и напишет не от балды – по классическим греческим шаблонам. И что сопротивляться неизбежному не только бесполезно, но и не хочется, потому что неизбежность дает тебе взамен ровно столько же, сколько отнимает. По сути дела, третий закон Ньютона – судьба давит на нас с той же силой, какую мы получаем, выдерживая это давление. Да, желание обвить влюбленными руками шелковую шею критского быка будет стоить ей всего, что она имеет. Но ведь это объятие и принесет столько же, целый новый мир принесет, да еще сверх того, наверное.
В этот момент Фаина испытала приступ острой жалости к себе: как же это так – всё бросить, всех покинуть? Но это быстро прошло.

10

Приближались майские праздники и Алексей засобирался на конференцию в Красноярск. Разлука размахом не впечатляла – всего‑то недельная. Но Фаина приуныла всерьез.
Она подолгу наблюдала за тем как Алексей, скрючившись перед компьютером, ищет авиабилеты подешевле. За тем, как он наводит порядок на рабочем столе, наполняя шарами скомканной бумаги мусорную корзину. Как он выписывает в столбик предотъездные делишки, смазывает белым кремом только что выбритую скулу, глядя в зеркало по‑особенному капризно и мстительно – так никогда не глядел он на людей. Фаина отворачивалась лишь тогда, когда чувствовала: взор уже не может удерживать слезу.
Собственно, об этой конференции Алексей грезил давно. Но лишь недавно выяснилось: оплатят.
Не от страха за жизнь и здоровье супруга печалилась Фаина.
И даже не от осознания того, что праздники с их родительскими днями, похожими на стоптанные домашние тапки и плановым выездом на дымные шашлыки в надоевшей, не понятно чем, кроме страха перед одиночеством склеенной, университетской компанией, ей предстоит оттрубить в режиме соло. Но потому что чувствовала – еще одна страница перевернута, глава подходит к концу.
– Что тут у нас за рева‑корова завелась, а? – прижимая Фаинино красное лицо к своей груди, промолвил Алексей. Его простоватое лицо было искажено гримасой болезненной нежности.
Громко опрокинулся на чистый пол зала регистрации колесный, с выдвижной ручкой, чемодан – его купили специально к поездке. Внутри приглушенно звякнуло – как будто стекло. Чертыхнувшись, Алексей высвободил Фаину, опустился на корточки и, визжа всеми змейками сразу, принялся проверять, все ли цело.
– Вот именно что корова, – шморгая носом прогундосила Фаина.
Когда лучезарно улыбающийся Алексей в последний раз помахал ей рукой и скрылся в стеклопластиковой утробе посадочного лабиринта, Фаина отправилась в туалет. Высморкалась. Припудрилась. Провела по шершавым губам восковым цилиндром гигиенической помады. И направилась в кассы аэропорта.
– Билет до Ираклиона на четвертое мая, – сказала она в окошко.
– Анжела, Ираклион – это на Кипре? – отклонившись вместе со стулом назад, громко спросила пригожая молоденькая кассирша. Белая рубашка с фирменным галстуком шли ей чрезвычайно.
– На Крите, остолопина! – прокричали ей из соседней кабинки.
– В обе стороны? – спросила кассирша уже у Фаины.
– В одну.
– В смысле, обратный с открытой датой?
– Нет, в смысле обратного билета не надо.
– А визу вы уже получили? – зачем‑то спросила сердобольная девушка. Видимо, Фаина не производила на нее впечатления адекватной путешественницы.
– У меня вечный Шенген. Шенген навсегда.
Домой она ехала в полупустом трамвае.
За окном, в зеленоватом газе весны плавали деревья, где‑то позади них извивались неоновые анаконды вывесок, перемигивались циклопическими очами светофоры. Разочаровано шевелились встречь трамваю остановки с угрюмыми трудящимися, которые ждали совсем другой номер. А в невидящих Фаининых глазах‑водоворотах кружили щепки, поутру отколотые от «Доски».
Русский парень Lеnny (34). «После Perestroyka я уехал в Германию. Это был мой выбор – я хотел жить в свободной стране. В настоящее время учусь на историка в Бремене. Мечтаю о встрече с понимающей женщиной», – сообщал о себе Lenny. Фаина едва удержалась от того, чтобы сочно, во весь голос, не расхохотаться (она выходила в сеть с домашнего компьютера, в двух метрах от нее Алексей у распахнутого чемоданного зева бережно пеленал в свитер бутылку коньяка). Фаина уже успела уяснить, что мужчины, обитающие на «Доске», под понимающей женщиной имеют в виду женщину, которая старше, зачастую даже значительно. Понимать же она должна одну простую вещь: в отсутствии денег в доме винить ей придется только себя.
Отдельный веселый взрык вызвало у Фаины бахвальство Ленни по поводу «своего выбора». «А ведь наверняка маменька и папенька поставили первокурсника перед ситуацией: статус еврейского беженца получен, покупатели на квартиру найдены, так что поехали, иначе ты нам не сын!». Сколько таких Ленечек училось в Фаинином классе немецкой спецшколы номер шесть! Эх.
Или вот еще Rudi236 (44). Тренер. Широкое, с ямочками на щеках лицо самолюбивого неудачника. Глубокие морщины вокруг глаз. То отталкивающее сочетание телесной крепости и телесной же изношенности, которое встретишь разве у спортсменов и неудачливых танцовщиков. На одной из карточек Руди в трусах и майке цветов шведского флага, с мячом в руке. «Моя невеста должна разбираться в футболе», – отмечено в профиле. Так и написано: «должна».
Выходя в сумерки из ярко освещенного трамвайного брюха Фаина вдруг осознала, что успела воспылать к «Доске» тем ледовитым презрением, на которое охотно идет душа в отношении мест, когда‑то вселявших настоящие надежды и в отношении тех, кто уже свое отбыл, отслужил, высосан, как длинноногая мумия комара на банном оконце.

11

На вечер первого мая было назначено празднование дня рожденья Клуба.
Как‑то во хмелю секретарша герра Дитера Алена (26) клялась Фаине, что видела учредительные документы. И в них будто бы датой образования организации значилось 10 октября.
Но праздновали все равно на майские – рачительный герр Дитер (кстати, 61) волюнтарно назначил годовщину на праздничный день, чтобы что‑то там такое сэкономить.
Разодетые сотрудники и гости подтягивались к зданию Института Пищевых Кислот отовсюду – со стороны метро, от троллейбусной остановки, из‑под запущенных сиреней парка «Молодежный». Некоторые выкарабкивались из такси, волоча за собой тяжелые шлейфы элитных запахов. Иные приезжали на собственных машинах – они останутся ночевать на корпоративной парковке. Не хватало, пожалуй, только десантирующихся с парашютами.
Пока герр Дитер, ради такого случая прилетевший с курорта в обществе своей похожей на вяленую скумбрию супруги, поздравлял офисных сидельцев и говорил положенные по протоколу благоглупости, Фаина, стоявшая в самом удаленном ряду, шепотом заливала в мозги молодого дизайнера Димы (22) последние пожелания по дизайну летнего каталога. Тот обреченно кивал, косясь голодным взглядом на пиршественные столы, они недотрогами жались к белым офисным стенам.
Наконец всех пригласили поднять бокалы. Первый тост – за Клуб. Второй – тоже, в общем‑то, за Клуб. На третьем начался стандартный фуршетный разброд.
Вкушать бутерброды с красной рыбой Фаине довелось в обществе трех молодых переводчиков. Их лица казались знакомыми, однако имен она не знала. Переводчики держались своей компанией, и, казалось, не особенно следили за происходящим. Они запивали бутерброды жадными глотками шампанского.
– А я Бармалея недавно видел, в метро, – хвалился первый переводчик.
– Ну и как он? Что‑нибудь пишет? – интересовался второй.
– Ага. Сиквел по Маркесу. «Полковнику никто не чешет» называется.
– Нет, ну я серьезно спросил!
– Если серьезно, то Маммона, по‑моему, поглотила художника.
– Он все в той же экономической газете? Аналитиком?
– Ага. Разрабатывает теорию Валового Национального Отката.
– А я тут сюжет для суперского рассказа придумал. Действие происходит на Украине, в русском городе вроде Харькова или там Севастополя. Жилец одной квартиры, главный герой, замечает, что в его дворе, да и повсюду в городе, прокладывают новые трубы. Допустим, он инженер и в трубах немного шарит. Видит – трубы импортные, дорогущие, сечения такого небольшого. Удивляется. Не может понять, с каких дел правительство расщедрилось, типа пенсии по четыре месяца не платят, а тут такая модернизация ни с каких яиц! Неясно также, что по трубам будет поступать – вода, газ или, может, водка? В конце выясняется, что по трубам будут подавать из Львова украинский язык.
– Буа‑га‑га!
Фаине совершенно не хотелось от них отходить. Пожалуй, случись этот банкет годом раньше, Фаина непременно подружилась бы с ребятами. Можно было бы вместе ходить в «Мексикану» на перерыв, может еще на какие‑нибудь концерты. Она бы ставила переведенные ими книжки в самые бойкие места каталога, научила бы их выбивать себе человеческие рояли (так в Клубе называли роялти). А они помогли бы ей набрать наконец штат нормальных, ну хотя бы бывавших за границей, переводчиков вместо тех печальных пединститутских гусынь, с которыми Фаине приходилось столковываться… Потом они начали бы сообща выпивать, сначала как бы проверяя, ощупывая друг друга, а затем как бы вверяя друг другу себя. Чихвостили бы начальство. Ядовито шутили над превыспренними циркулярами директората, над рвачеством отдела маркетинга, над трудами неотвязных энтузиастов, заваливающих Клуб письмами с советами и замечаниями («На странице шестнадцать в вашем каталоге вы изобразили якобы ласточку, но я, как орнитолог с сорокалетним стажем, уверяю вас, что ласточки такого окраса в природе не встречаются, в свете чего требую изменить внешний вид ласточки на такой‑то и такой‑то.»). Она могли бы стать им другом. Всё лучше, чем слыть пассией Вениамина. А вот, кстати, и он.
– Мне нушна типе шкашать койшто, – прошептал на ухо Фаине Вениамин.
Обочь прыснула со смеху стайка подвыпивших бухгалтерш – как видно, они предвкушали дальнейшее развитие событий.
Подхватив бокалы, Фаина и Вениамин отошли от стола, уже разоренного, к окну, разлинованному вертикальными жалюзи.
– Ну.
– Толька никаму, обищаеш?
– Могила.
– У нас тут шиштему слешения штавят. Руковотить поручили Толику. В панетельник она уже буит рапотать. Шистема шпионит хто кута ходит в Интернете. В шмысле на какие шайты. Кохо заловят на пошторонке, штелают вливание и уволят. Дитер, хаварят, хочит сократить десять человек.
– Спасибо. Учту, – сдержанно кивнула Фаина и окатила Вениамина подчеркнуто благодарным взглядом.
За спиной захихикали на два девичьих голоса. Чтобы порадовать дурех, Фаина положила свою красивую руку на сутулое плечо товарища. Вениамин нескладно оскалился.
– То ешть ты поняла… Ешли што, обращайся ко мне.
– Я поняла, спасибо.
Заиграла медленная и совершенно безликая музыка – такую крутят в западных моллах с гипнотическими целями. Вениамин с откровенным интересом посмотрел на Фаину. А вдруг пригласит танцевать белый танец?
Но Фаина не шелохнулась. Краем глаза она заметила, как ретируется с банкета троица переводчиков. Глаза первого сыто блестели. Двое других обсуждали, где продолжить посиделки – чтобы недорого и прилично.
В противоположном углу зала, подковой обсев праздничную, в платье с янтарной брошью, Волчицу, устроились авторы. Про себя Фаина называла их «писателями легкого поведения». Знакомый детективщик Карманчин, плюгавенький мужчина с испитым лицом отставника, поймал Фаинин взгляд и принялся пригласительно махать ей руками. Подвыпившие мэтрессы, королевы любовных романов и царицы бытовых драм с продолжениями, все как одна с тяжелыми гузнами и хитрыми глазами, присоединились к нему. В первое мгновение Фаина и впрямь решила пойти к ним, для политеса. В конце концов, это их полуграмотные бредни кормят Клуб, и чтобы яблоня плодоносила, ее нужно удобрять, поливать, подрезать и бла‑бла‑бла, в духе герра Дитера. Но мгновение упорхнуло и Фаина поняла, что никуда уже не пойдет.
Все это было так неглубоко, так невсерьез, что отыгрывать постылые жизненные роли Фаина, обеими руками уцепившаяся за золотые перья жар‑птицы, которая вот‑вот унесет ее в далекие края, уже не могла.
Мелким шагом двинулась она к лифту.
– Ты куда, Семенова? – развязным голосом крикнула ей вслед секретарша Алена. Ее щеки запунцовели, на блузке – разлапистое винное пятно. – А танцевать?
– Мне позвонить надо, тут не слышно, – извиняющимся тоном сказала Фаина, извлекая из сумочки свой мото‑плоско‑мобильник. – Я сейчас вернусь.
Но она, конечно, не вернулась.

12

Есть такие женщины – ни в чем никогда не уверенные и все время пытающиеся что‑то понять. Одна такая оказалась в соседнем кресле от Фаины.
У иллюминатора, справа, храпело лицо арабской национальности (рейс был ночной) и величественных рассветных видов, способных настроить на философствования даже автопилот, Фаине было не увидать.
Почти сорок минут пути она сонно разглядывала эмблему авиакомпании на подголовнике перед собой – голубой овал по‑отечески обнимал три латинские буквы. Попивала красное сухое – его наливала стюардесса. Потом считала синие и черные клетки на своей плиссированной юбке, пошитой не то «под школьную», не то «под татушек».
Вот выкатили тележки, раздали завтрак – жесткий бифштекс, безвкусная холодная булка, уксусный огурец. Пиршество венчал сладкий чай‑мочай и шоколадка с изображением самолета.
Все это время ее бессонная соседка сосредоточенно мурыжила пелевинский «Шлем ужаса». Фаина знала эту махонькую книгу, неказистую курочку фазана в павлиньем вольере мэтра – вот уже несколько месяцев Клуб приторговывал ею со своей двадцать шестой страницы (брали оптом на реализацию). Судя по лицу женщины, она так и не сумела повествованием плениться. После завтрака ее прорвало.
– Вы случайно не читали? – спросила она Фаину, напряженным взглядом указывая на книгу.
– Читала.
– Понравилось?
– Ну… Другие книги этого автора произвели на меня большее впечатление, – уклончиво, будто дело было на планерке, ответила Фаина. – Но и эта до известной степени хороша.
– А мне вот как‑то совсем не нравится… Правда я других не читала.
– Почему же вы ее купили?
– Продавец посоветовал. Я сказала, что еду на Крит, попросила что‑нибудь небольшое, художественное. Но чтобы современное. Ну там про лабиринт… Про этот, забыла как называется…
– Кносский дворец? – неуверенно подсказала Фаина.
– Да. И он мне посоветовал этот вот «Шлем». А там вместо дворца все время какой‑то Интернет.
– Ну вы же сами хотели, чтобы современное, – мягко улыбнулась Фаина. Она вдруг почувствовала себя уполномоченной извиниться за весь книгораспространительский эгрегор.
– Современное, выходит, обязательно про Интернет? И эти… подскажите…
– Интернет‑чаты.
– Вот!
– Когда я увидела в археологическом музее английскую булавку, сделанную еще при царе Миносе, я поняла вот что: если современность чем‑то и отличается от Античности, так это, наверное, только чатами, – не сдавалась Фаина.
– Получается, в будущем все книги будут про один только Интернет?
– Ну… не знаю. Книги ведь они про жизнь. Правильно? А у многих современных людей жизнь состоит в основном из Интернета.
– Грустно это как‑то, – вздохнула женщина и, скривив рот, сдула со щеки длинную челку. На Фаину посмотрели ее изможденные белесоватые глаза с красной сеткой сосудов.
– В принципе, да. Но, я думаю, когда наша жизнь будет состоять из одного сплошного Интернета и прочей этой фигни, грустно нам уже не будет. Ну это как когда реально живешь в лесу, рассказы про белок и зайцев не надоедают.
До самой посадки они разговаривали. Фаина наврала, что работает в турагентстве и едет на Крит в командировку. Женщина призналась, что собирается «просто‑напросто отдохнуть», что ее мужа на работе премировали горящей путевкой, а он вдруг расхотел ехать и переписал путевку на нее. Наверное, тоже наврала.

13

Было около шести тридцати утра. Соловая, с припухшими от дармового аэрофлотского каберне веками Фаина ехала в такси, когда из сумки послышалась истеричная трель мобильника.
– Але, – сухим голосом сказала Фаина.
– Фаинский, ты меня слышишь? Это Прохор!
– Привет. Говори.
– Можно я сейчас зайду? Мне книга нужна. «Фрагменты речи влюбленного». Я ее Лехе на той неделе давал почитать.
– Ну и нужна, и что?
– Сильно нужна. Я ее взял без спросу у одной девушки. А теперь мы с ней как бы разбежались… Надо отдать назад в общем. Я сейчас зайду, можно?
– Нельзя.
– Не понял.
– Я говорю: нельзя зайти!
– Мне без пизды книжка нужна, ну Фаинский!
– Прохор, меня в городе нет.
– А когда будешь?
– Никогда.
– Нет, серьезно.
– Я за границей, Прохор. Еду в такси.
– И что же мне теперь делать прикажешь, Фаинский?
– Не знаю. Надиктуй свои «Фрагменты» по памяти, распечатай красивенько на цветном принтере, переплети и вручи ей с посвящением. Как‑то так.
Фаина нажала «отбой» и захлопнула черные створки своего флипа (ей вдруг вспомнилось, что в Клубе раскладные мобильники называли «ракушечками»). Приоткрыв окно, она выбросила дорогую штуку на дорогу, через плечо насладившись тем, как под колесами грузового фургона ее шикарный «мотороллер» превращается в грудку изъеденной проводами пластмассы. Застарелым недоразумением выглядел теперь и конвейер ее прежней жизни.
«Метафора во вкусе детективщика Карманчина. Там каждый уважающий себя главгер в эпилоге роняет мобилу в седые воды какой‑нибудь провинциальной реки…» – со смешком подумала Фаина.
Загорелый водитель, зорко следивший за ее шалостями в зеркало, сделал вид, что ничего не заметил.
– Мы уже подъезжаем. Вам куда именно? – спустя некоторое время спросил он на ужасном греческом английском.
– Мне сказали, я должна быть там, где зеленые луга. Недалеко от Дворца.
– Луга? Понял.
Пока они ехали, Фаина пыталась вспомнить где именно лежит записка для Алексея. Ее текст был сродни легендарному предновогоднему объяснению Ельцина, прозвучавшему из телека перед его уходом на пенсию. Смысл, по крайней мере, был тот же. На холодильник примагнитила? Или возле зеркала в спальне?
Но когда автомобиль остановился у подножия высокого изумрудно‑зеленого холма, словно забором отделенного от остального мира шеренгой дюжих кипарисов, мысли о записке как ливнем смыло.
Прошлого не существовало больше, точнее, оно существовало, но лишь как некий бродячий прикол мощностью в одну улыбку, этакий чебурек из чебурашки или «Каникулы в Простатитино», ха‑ха.
А по‑настоящему существовало вот что.
Залитый колдовскими росами крутой склон, покрытый сочной весенней травой, лишь кое‑где седые валуны. К началу июня зелень выцветет, но это потом, пока ковер – эдемский.
Среди травы – цветы, душистые крошечки. Они пахнут теплом, жизнью, наслажденьем. Серебристые извитые оливы там, далеко.
На холме, на его куполе‑вершине в окружении благоуханного гиацинтового кольца – кряжистый дуб, добрый исполин. Свет медленно восходящего на свой лазурный трон солнца сквозит через его малахитовую листву, превращает в пылающие алмазы капли росы, смещает фокус восприятия, дразнит, пугает, обещает – все это сразу.
А на самой вершине, под деревом, подобрав под грудь копыта, лежит и жует жвачку огромный, чистый, мягкий белый бык.
Точнее, не белый он – цвета морской пены, цвета непастеризованного молока, цвета жидкостей любви.
«На мягком простер гиацинте свой бок белоснежный» – вспомнилось Фаине из Вергилия. По античке у нее была твердая пятерка.
И вот солнечный диск замирает позади массивной головы быка. На несколько мгновений образуется словно бы нимб и золотые нити от него во все стороны. И кажется: это они сшивают воедино греческий остров, а заодно с ним – и весь мир, они удерживают его в зыбком единстве прошлого и настоящего. И кажется, что это их, нитей, упругие подрагивания заставляют утренних птиц щебетать, а самолеты – взмывать над холмами.
Фаина издала сдавленный звук – он поднимался, казалось, от самого основания ее сколиотического позвоночника. С таким звуком вакханки пускались в пляс, а мореходы приветствовали надвигающуюся из тумана землю.
На мгновение бык в вышине перестал жевать и посмотрел на пришелицу долгим и, как ей показалось, ироничным взглядом. Узнал. Склонил набок увенчанную рогами голову. Лениво стеганул хвостом муху.
Дрожащими руками Фаина расплатилась с таксистом – тот пожелал красивой мисс удачной прогулки и рванул в направлении аэропорта.
Она оттащила свой колесный чемодан от дороги, сволокла вниз по щебенке и бросила его прямо в кювете, в колючих кустах не то ежевики, не то ее дальней южной сродницы.
Взволнованная, бледная пробралась она сквозь кипарисный заслон. И, едва не захлебываясь от восторга, начала взбираться по склону вверх, даром что было довольно круто и не видать тропинок. Почти не спавшая ночью, она быстро сбила дыхание. Упала, до крови ободрала колени – сломался каблук, угодивший в заросшую колючками расщелину между камнями. Наконец она догадалась снять туфли, вновь поднялась и бегом, бегом. На лбу выступили крупные капли пота. Тяжело дышащая, жаркая Фаина вытерла их тыльной стороной ладони и зачем‑то слизнула языком. Сердце стучало все быстрее. Пальцы возбужденно сжались в кулаки.
На середине пути горячий, критской охрой окрашенный южный ветер налетел на нее откуда‑то снизу. По‑хулигански, до самой груди, он задрал Фаинину клетчатую юбку, обнажив немного вялые розовые ягодицы с ниточками белых стрингов (спереди на них был вышит пайетками цветок), высушил потеки крови, ручьями протянувшиеся от Фаининых коленей до стоп и словно гигантский фен поднял вертикально вверх ее черные длинные волосы, густые и гладкие, какие бывают, кажется, у одних только китаянок, обещая Фаине экстаз без раскаяния и конца.

14

Фаина осторожно присела на деревянную скамейку, свинтила крышечку с бутылки минеральной воды «Рувас». И с жадностью ливанской беженки из телевизора проглотила хорошо если не триста грамм разом – ну и жара в конце октября!
Да и туристы шастали с не приличествующей сезону прытью – во Дворце было людно, как в каком‑нибудь июне. Мимо Фаины прошла ватага русских кавээнщиков в фирменных футболках, они напрявлялись прямо к руинам зернохранилища.
– Вот, придумал шутку.
– Валяй.
– Почему на Лазурке нет комаров? Потому что им это не по карману!
– Ничего. Только у нас мало кто знает, что Лазурка – это Лазурный Берег. Короче, не пропетрят.
– Можно переделать под Сочи.
– Но в Сочи есть комары, брат!
Фаина проводила соотечественников долгим взглядом и вновь прильнула к бутылке.
У обутых в кожаные сандалии ног Фаины расселась прямо на земле дюжина студентов‑израильтян, вязаные крючком шапочки были накрепко пришпилены к их затылкам при помощи женских невидимок.
Сзади, в тени пиний, галдело многоголовое семейство мормонов – разгадывало кулинарный кроссворд. С правого фланга надвигалась немецкая группа под предводительством вислоусого греческого гида. Экскурсия подходила к концу, остались последние вешки.
Бабульки в шортах поддерживали под руки дедулек, дедульки обсуждали новости времен Гинденбурга. Но была и молодежь – толстомясые девицы, совсем непохожие на расписных девиц русских, и их потные плечистые парни.
– …А здесь мы видим точную копию деревянной коровы, изготовленной гениальным мастером Дедалом. Расположившись внутри этой коровы, одержимая любовью царица Пасифая смогла склонить к полноценному соитию своего возлюбленного‑быка. Впоследствии от этой связи у Пасифаи родился Минотавр – получеловек, полубык. Он жил в Лабиринте, построенном Дедалом, и наводил ужас на всю Древнюю Грецию. Реконструкция сделана в соответствии с новейшими данными, полученными мировой археологической наукой. И может по праву считаться наиболее близкой к историческому прототипу…
Фаина заслушалась – звуки немецкого ласкали ей ухо, почти так же, как и звуки русского. Это за ними являлась она ко входу во Дворец – как некоторые приходят на берег слушать море.
Пряча бутылочку в свою корзину, Фаина встретилась взглядом с щуплым кудрявым брюнетом, отставшим от немецкой группы. Словно веером, он обмахивал себя бейсболкой.
Умный жгущий взгляд брюнета показался Фаине смутно знакомым.
«Роберт? Raskolnikov?!» – догадалась Фаина, мысленно сличив черты брюнета с линиями и выпуклостями, запечатленными на фотографиях, которыми десять тысяч лет назад был завален ее винчестер (субдиректорий flirtneuropatolog) .
«Когда‑нибудь, клянусь, я все равно приеду на Крит и найду тебя, моя неверная греческая принцесса!» – обещал не на шутку уязвленный, а оттого вдвое от обычного пафосный Роберт в письме, его Фаина получила еще там, в России.
«Гм… Держит слово».
Но поволноваться как следует Фаина не успела. Брюнет скользнул бессмысленным взглядом по ее округлому шестимесячному животу и засеменил вослед экскурсоводу в направлении выхода.
Там, за кованой оградой, раздувал пары могучий белый автобус с названием матерой отельной сети – он увезет его навсегда от синебрюхих дельфинов, от раскрашенных капителей Кносского дворца и от Фаины, которую он так и не нашел, даже столкнувшись с ней нос к носу. А впрочем, ведь и искал он не Фаину, но свою мечту о счастье.

Март – август 2006 

От автора

Неясно, кто и зачем придумал противопоставление «реализм» – «фантастика». Я подозреваю, родом оно из книжных магазинов, где книги надо расставлять по полкам, а на полках что‑то такое внятное для покупателя писать… Любому же писателю ясно, что «фантастичность» это своего рода приправа к тексту, нечто вроде перца или лаврового листа. Есть блюда вроде супа харчо, в которых перца должно быть много. Есть такие, где он и вовсе не нужен… 
Да простит мне читатель эту опрощающую кулинарную метафору. С ее помощью я всего лишь хочу подвести к одной простой мысли: я люблю готовить разные блюда, с перцем и без, и писать разные тексты. Поскольку не фантастикой единой. В этом рассказе нет ни гномов с волшебными топорами, ни инопланетян с бластерами, здесь всё «взаправду» (если не считать того, что всё выдумано). Отдел рыбы и морепродуктов рядового супермаркета, ничем не выдающиеся герои – разнорабочий Саша, менеджер этажа Арина, а также дохлый вьетнамский крокодил, баловень сердобольных продавщиц, которого надобно непременно похоронить… Каждый раз, когда я, обегая супермаркет с хромированной тележкой, останавливаюсь возле стены аквариумов, во мне просыпается скрытый буддист: глядя на сонные движения стаи карпов, я вспоминаю о смерти, о безысходности сансары и о предвечном свете нирваны, об истинном бытии, которое, конечно, и есть Бог. Зрелище, надо признать, к тому склоняет – ведь нет символа красноречивей красивейшины‑сома, беспечно ожидающего своей очереди быть выловленным, взвешенным и съеденным… В общем, перед вами рассказ о сокровенном смысле обреченности – рыбы, крокодила, любовного чувства и нас, небогатых и неудачливых узников современного города. 

Похороны крокодила

Было утро. Марина Сергеевна, уборщица, явилась на работу с опозданием – подвел троллейбус, сел, голуба, на ледовую мель.
С жестяным упорством покорителей восьмитысячников брела она через сугробы к родному супермаркету. Ночной снег только начали кое‑как чистить. Шаркали об асфальт сонные еще дворничьи лопаты.
Опасливо поглядывая на часы, она выкатила телегу с инвентарем на середину секции рыбы и морепродуктов и принялась оглядывать витрины, стойки, холодильники – все ли в порядке.
Вообще‑то, ее сменщица Нона по вечерам убирала на совесть. Но все может статься – тут на стекле сверкнет беглая чешуйка, там жирная полоса перечеркнет хромированный прилавок…
Старший менеджер Богдан будет с инспекцией ровно через три минуты. К моменту его появления все должно быть идеально. Марина Сергеевна беспокойно вертела седой головой. Что за день!? Сначала этот снег, потом ревматизм разыгрался, тут оказалось, из подсобки исчезли ее персональные совок и веник… С тяжелым вздохом она сняла с тележки химически синюю бутыль распылителя со средством для мытья стекол, вынула чистую сухую тряпку – с ними она чувствовала себя увереннее.
Сладенькая музыка полилась, потекла из динамика – до открытия «Сытый‑сити» осталось десять минут.
Хлопотливый взгляд Марины Сергеевны скользнул по длинному стеклянному саркофагу с рыбой горячего копчения, он плавно перетекал в холодильник, загруженный филе и нарезками. Поднялся к стене с аквариумами. В самом большом из них серела грозовой тучей обреченная община зеркальных карпов. Едва ли сыщется более унылое и в плохом смысле слова более экзистенциальное зрелище, нежели это.
Невольничий рынок уже проснулся и шамкал ртами, а вот черные угри по соседству еще видели речные сны, свернувшись кольцами на мутно‑желтом донном стекле своей выгородки, в то время как длинномордый крокодил… А вот крокодила не было.
«Неужто вчера‑таки купили?»
Но сердце Марины Сергеевны подсказывало ей: что‑то неладное произошло, неправильное.
Она принюхалась, вдумчиво втягивая воздух, как делают в фильмах следопыты.
В секции пахло тоской, скандалом, горем – как в домах престарелых или гримерных некоторых, сто лет не ремонтировавшихся, театров.
Нервно сжав губы, она пшикнула распылителем в пространство перед собой. Зачем – не понятно.
– Ну‑с, что тут у нас? – мягкой поступью к Марине Сергеевне приближался Богдан, в респектабельном пиджаке, дивной с широким воротом итальянской рубашке и дешевом галстуке‑приблуде. Его красивые голубые глаза глядели хищно, но как бы через силу, хотелось даже сказать «торчали» – перед выходом из дома он выпил слишком много кофе, силясь сменить ночную рифму «пабы‑клубы‑бабы» на какую‑нибудь к слову «порядок».
– Чистота, Богданчик. Только вот крокодил… Куда подевался‑то?
На лбу менеджера образовались две озабоченные складки.
Он достал из кармана мобильный, набрал номер. Долго не отвечали. Богдан чертыхнулся и набрал еще раз. Наконец повезло.
– Ариша? Спишь? Чего? Ах, простудилась… Плохо… Лечись там… Слушай, у меня тут вопросик один. Куда зеленого девали? Ну, крокодила. Что? А‑а… Ты это серьезно? Ну ничего себе! Жжёте! А я подумал, что сбежал… – Богдан гаденько хохотнул.
Он спрятал трубку в карман и растерянно уставился в пол – мысль нехотя распихивала добытые сведения по дырявым карманам мозга.
– Что там сказали? – поинтересовалась Марина Сергеевна, подобострастно заглядывая в кое‑как выбритое лицо начальника. – Продали голубу?
– Умер. Представляете?

Труп обнаружили вечером.
Зеленые глисты цифр электронных часов акробатически изгибались, показывая начало двенадцатого – «Сытый‑сити» был пятнадцать минут как закрыт.
По‑гусиному вытянувшись к складному зеркальцу, поставленному на витрину – там, в морозных глубинах, зернилась разновсяческая икра – прехорошенькая Галинька, она была уже в дубленке, возила по верхней губе восковым пальцем гигиенической помады.
Она дожидалась Женю, которая сдавала отчетность, чтобы вместе с ней идти к автобусу.
Не то чтобы идти в одиночку было опасно – микрорайон слыл приличным, хорошо освещался, да и улица производила впечатление людной, но такова была традиция. Галинька и Женя считались подругами.
Увлажненные губы призывно заблестели и Галинька удовлетворенно сложила помаду в косметичку.
Женя все не шла.
«Опять опоздала, копуша. Небось, теперь там очередь на сдаче. А может Богдан решил проповедь прочесть, чтобы потом ему в кабаке веселей гулялось…» – вздохнула Галинька, извлекая из косметички голубой карандаш.
Раз есть время, можно и глаза накрасить.
Зачем прихорашиваться на ночь глядя (Галинька незаконно жила в женском общежитии Текстильного техникума, сразу по возвращении с работы она смывала косметику и, даже не поужинав, ложилась спать) было непонятно. Но Галинька привыкла доверять своей интуиции, а она, голосом старшей сестры – та еще в начале девяностых перебралась в Москву и теперь служила в салоне красоты – говорила: так правильно.
«Вероятно, она красится, чтобы осимволить Великое Освобождение, с которым у нее ассоциируется всякий конец рабочего дня. Это как пострижение новобранцев или молодых монахов, только наоборот…» – подумал проходящий мимо разнорабочий Саша. Он медленно грохотал тележкой, полной мороженых минтайных обрубков.
Смугленькое веко Галиньки послушно замерло, голубой карандаш прочертил длинную жирную стрелку.
Теперь левое.
Галинька примерилась… Как вдруг в карманном зеркальце, двустворчатая раковина которого как будто затаилась, чтобы вот‑вот цапнуть девицу за нос, мелькнул желтый аквариум, точнее, акватеррариум, с единственным в экспозиции крокодилом. Одну третью часть составляла сухая пластиковая площадка, куда крокодил кое‑как выбирался по ночам, чтобы порычать, поскрести когтями. Привычным взглядом Галинька окинула датчики – фильтр работает, температура воды 24, воздух – 35 градусов… Как во Вьетнаме.
Хозяин вольеры, молодой вьетнамский крокодил, лежал на дне, как обычно.
Нет, не как обычно.
Брюхом вверх!
Галинька громко вскрикнула, вскочила со своего вертящегося стула.
– Ты чего, Галка? – встревожено поинтересовалась Женя, трогая ее за плечо.
– Посмотри же! Там, вон! Что ли, сдох?
Женя повернулась к аквариуму.
– Ну… да. Ужас какой…
– И что теперь?
– Наверное, похороны, – пожал плечами Саша, его крупной лепки ироничное лицо, обросшее двухдневной щетиной, блестело от трудового пота.
Но в этой Сашиной шутке не оказалось никакой шутки.

В секции рыбы и морепродуктов собрался народ.
Все еще в дубленках, Галинька и Женя походили на жен‑мироносиц из баптистской брошюры. Они стояли ближе всех к аквариуму, излучая скорбное спокойствие.
За ними, оплывая от усталости как большая новогодняя свеча, расположилась продавщица из кондитерского Серафима, немолодая, неповоротливая женщина, всяким торговавшая на своем веку. Эпоха обэхаэсэса, с ее редкими, но оттого втройне грозными расстрельными делами, борьбой против несунов, «особо крупными размерами» и прочим народным контролем наложила на Серафиму печать непроходящего испуга. Выражение ее увядшего лица наводило Сашу на мысли о гримасах гибнущих внезапной насильственной смертью – оно было недоумевающим и одновременно мазохистически‑радостным.
Серафиму придерживала за талию уборщица Нона – бесправное существо родом из грузинского села. Когда‑то их названия завораживали даже диавольски требовательного поручика Лермонтова, теперь же не умели запомниться картографу.
С той же стороны витрины, что и Саша, стоял, поигрывая брелоком от машины (он никогда не упускал случая уточнить – «иномарки»), охранник, отставной майор Молоштанов. Крючковатый нос, мелкие бесцветные глаза, волосы в ушах.
Поодаль теребила пачку дамских сигарет Арина, менеджер этажа. Время от времени она изменяла позу, чтобы дать отдохнуть своим натруженным ногам, переобутым уже для улицы в теплые сапожки на высоком каблуке.
Остальных Саша, работавший в «Сытый‑Сити» только четыре месяца, совсем не знал.
Все по‑разному молчали, вглядываясь в мутную воду аквариума с покойником.
«Гражданская панихида», – усмехнулся Саша.
– Товарищи, что делать будем? – воззвала Серафима, оборачиваясь. На собраниях трудового коллектива супермаркета она всегда что‑то предлагала – сказывалась советская выучка.
– Ну… как это что? Закопаем!
Галинька зачем‑то всхлипнула.
– А по ведомости проведем как «браковку», – задумчиво заметила старший кассир.
– Не получится. При браке нужно оформлять возврат, – сказала очкастая девушка из бухгалтерии. – А эта «Гортензия‑Альфа», которая нам животное поставила, уже месяц как самоликвидировалась, директор вообще в розыске…
– Тогда оформим как «порченый».
– Теоретически можно. Только если будет проверка, с меня за «порченого крокодила» снимут премиальные… Скажут, неправильные у тебя, Шарова, шутки.
– Можно сделать, чтобы его купили, – предложила Женя.
– Да кто его дохлым купит? Его и живым‑то никто не покупал…
– Почему, предыдущего же купили, – возразила Галинька.
– То случайность была. Такие фраера, с фантазией, нынче редкость… – Молоштанов улыбнулся своему воспоминанию, сверкнул золотой зуб.
Эту популярную историю – про фраера с фантазией – Саша уже слышал. Некий бизнесмен привез купленного в «Сытый‑Сити» крокодила на стрелку с контрагентами, думал удивить. Поскольку он приехал раньше, сдал спортивную сумку с тварью в гардероб ресторана. Пока то да се, крокодил выбрался, довел до апоплексического удара лысого метрдотеля и принялся за сонную кухонную челядь… Его ловили габардиновым чехлом от дивана под улюлюканье и свист официантов, а потом, озлобившись, палили в болотно‑серую тушку из газовых пистолетов, пока она не затихла на фальшивых булыжниках декоративного камина. Происшествие попало в газеты.
– Вы не поняли, – настаивала Женя. – Можно в складчину его купить, а потом похоронить. И тогда проблем не будет в отчетностью.
– Ты что! Такие деньги… Я лично возражаю! – заявила Серафима. – По справедливости, пусть начальство покупает. Завтра надо Богдану сказать.
Все промолчали, соглашаясь с Серафимой.
– Он, кажется, уже вонять начал…
– По‑любому похоронить надо. Все‑таки зверь… И, между прочим, антисанитария! А то как инспекция?!
– Похоронить, говорите? Имейте в виду, фройляйн, температура за бортом минус двадцать два! – возвестил Молоштанов. – За три часа яму не выроешь! Когда мы в Ямало‑Ненецком…
– В контейнер с мусором – и вся недолга, – сказал Саша.
На него посмотрели так, будто он только что предложил испражниться в директорский сейф. Нет, хуже. Коллеги глядели на Сашу, как древние индийские отшельники‑аскеты, живущие одними пранаямами, должно быть, глядели на лесных дикарей, питающихся сырым мясом – со смесью отвращения и жалости.
– Вы что, Александр! – взвизгнула Галинька.
– Об этом не может быть и речи! – поддержала ее Женя. – Мы его страшно любили! Я лично ему давала птицу, особенно он непотрошеную любил, и чтобы неощипанную… Рыбу ему давала, даже крысу один раз, ничего для него не жалела… Он такой был маська! Нет, его обязательно надо похоронить. По‑нормальному. В земле! Разве это не понятно?
«Может еще и место на четвертом кладбище приобретем? Скинемся на мраморное надгробие. Или, чего там, сразу на бронзовую фигуру – рептилия присела на задние лапы, напряглась для рывка в Вечность…» – но на этот раз Саша благоразумно промолчал.
– Оно‑то может и правильно. Только где взять эту землю при минус двадцать два? А снега‑то, снега, между прочим, полметра!
– Да вот хотя бы на «Заре», возле теплиц, – предложила кассир. – Я заметила, там земля всегда теплая, черная, трубы везде проходят.
«Зарей» назывался тепличный комбинат, им владел тот же холдинг, что держал «Сытый‑Сити». Там выращивали помидоры, огурцы и перцы, которыми круглый год торговала овощная секция. Овощи с «Зари» приходили бледные и плюгавенькие, какие‑то недоношенные, не чета турецким и особенно египетским, глянцевым и мясистым. Но девчонки из овощной, с подачи Богдана, принялись рекламировать их как «экологически чистые», «без химии». Продажи пошли – ничто так не тешит русского человека, как подражание европейским бзикам.
– Значит решено: надо похоронить! – подвела черту под дискуссией Серафима. – Вот вы бы, красавицы, и занялись.
– Я не могу, – виновато проблеяла Галинька. – Сегодня в общежитие после двенадцати пускать не будут… На улице, что ли, мне ночевать?
– У Дениски завтра утренник, а мне еще подшивать костюмчик Кота‑в‑Сапогах. Знакомые дали, но размер большой, – Женя в отчаянии заломила руки.
– Ну, обо мне и речи быть не может, – охранник со значением хлопнул пятерней по кобуре. – На посту! Вчера, понимаешь, шпана какая‑то пыталась залезть в отдел сертификатов по пожарной лестнице… Пришлось вызывать усиленный наряд!
И, как видно, для усугубления произведенного впечатления, Молоштанов напел: «Как много их, друзей хороших… Лежать осталось в темноте… У незнакомого поселка…»
– … «…На безымянной высоте», – зачем‑то подтянул Саша. – Мой папа эту песню очень любит.
На Сашу вновь посмотрели осуждающе. Будто, в соответствии с неписаным кодексом Молоштанову петь было можно, а ему, Саше – нельзя.
– Вот пусть Саша его похоронит, – предложила Серафима, сурово сдвинув нарисованные брови. – Все‑таки мужчина…
– И на «Зарю» ему легче съездить.
– Да вы что – половина двенадцатого! – попробовал отбояриться Саша, хотя и понимал: решение уже принято где‑то там, на заоблачной вершине, куда ведут все ниточки. – Нет, ну подумайте… Вот приезжаю я на эту «Зарю», хватаю за грудки в дупель пьяного сторожа, и ору: «Пропустите меня, мне надо крокодила похоронить!»
Саша обвел присутствующих красноречивым взглядом. Но сочувствия не встретил.
– Между прочим, Константин Петрович не пьющий, – с непроницаемым лицом заметил Молоштанов. Как и все отставники, он был фанатичным поборником цеховой солидарности.
– Кто такой Константин Петрович?
– Охранник «Зари». Сейчас его смена.
– Ладно, я поеду, – покорился Саша. – Если мне во‑первых, дадут денег на такси. А во‑вторых, если мне гарантируют, что этот Константин Петрович откроет ворота!
– Деньги дадим. А вот насчет гарантий – кто вам такое вообще гарантирует? – возмутилась Женя. – Между прочим, есть телефон у этой «Зари»?
– Телефон знаю, – пробасил Молоштанов. – Только охрана к телефону не подходит. Не обязана.
– Имейте в виду, если меня не пустят на «Зарю», я выброшу этого крокодила в сугроб и поеду домой, – решительно заявил Саша.
«У меня вообще жена беременная!» – хотел добавить он, но почему‑то не добавил.
– Выбросишь? Да ты что, ирод! – Серафима агрессивно подбоченилась.
– Мы его как человека любили! Как маленького! – всхлипнула Женя. – Когда фильтр чинили, он у меня в ванной жил, мы ее оргстеклом сверху накрывали! Он меня через стекло узнавал! И Галку тоже!
– Съездите с ним кто‑нибудь! – воззвала Галинька. – Для подстраховки!
– Ладно. Я съезжу, – проронила менеджер этажа Арина.
Саша не был с ней знаком лично, но, конечно, часто видел проворно шагающей через кассовый зал. Одевалась она без традиционных для местных девушек молодежных затей, но, пожалуй, со вкусом. Носила неотличимые друг от друга серые шерстяные юбки до колена и белые блузки с корпоративным шейным платком. Некоторые блузки были прозрачнее других и под ними, особенно когда Арина наклонялась, виднелся лифчик, случалось что черный. Разнорабочим и грузчикам Арина никогда особенно не нравилась – проигрывала Снежане из моющих средств сразу по всем существенным пунктам, а Кисе из чая‑кофе – по высоте каблуков и обхождению.
– Только вы, Галина и Евгения, пожалуйста, выловите этого крокодила сначала, – велела Арина. – А потом сходите в упаковочную и заверните в пищевую пленку. Лучше несколько раз, покрепче. Это ясно?
Никто не шелохнулся.
– Галина, Евгения, я к вам обращаюсь, – с ледовитой мягкостью королевы повторила Арина.
Вполголоса причитая, продавщицы принялись исполнять.
Разбредалась панихида…
Шаркая в подсобку за вещами, Саша размышлял о том, сколько же, должно быть, неизрасходованной любви и сострадания неприкосновенно хранится в душах этих людей, если они заботятся даже о мертвом крокодиле.

Арина была менеджером продуктового этажа. В рамках внутренней иерархии «Сытый‑Сити» – большой шишкой.
В рамках Сашиной внутренней иерархии хомо сапиенсов – … Саша затруднялся назвать место Арины в ней. Ясно, что на Олимпе – Карамзин и Шпенглер, Блок и Ключевский, пониже – профессора истфака и отец с матерью, плюс, наверное, Леля, если спуститься еще на уровень – друзья и собутыльники, раньше там квартировали и университетские коллеги. А в придонном песочке копошатся трудящиеся, случайные прохожие, говорящие головы из телевизора, и вот интересно, куда поместить менеджера зала? На песочек или выше, к бывшим коллегам… но додумывать эту мысль Саше стало лень.
Ловить такси не пришлось – грузовому фургону с рекламным ярлыком супермаркета на крутом лбу было по пути. Водитель, коренастый мужичок в кепке как у французских жандармов и высоких валенках согласился подбросить. Вошел, так сказать, в положение. Это была заслуга Арины.
Свет в фургоне не горел. Они сели на лавку для грузчиков.
Крокодила положили у ног – поверх пищевой пленки он был замотан в отрез белой ткани с выделяющимися синтетическими волокнами, пропечатанной кое‑где фиолетовыми надписями на немецком. Саван был перетянут скотчем, причем довольно умело, так, что получалась как бы ручка для переноски – на славу постарались в секции доставки.
«Это у вас что – елка?» – поинтересовался водитель.
Сверток оказался довольно увесистым.
«Надо же… А с виду такой тщедушный крокодилишко…» – удивился Саша, не без усилия забрасывая тушку в черную утробу фургона. Следом полетел сверток с инструментами – совком, лопатой и зачем‑то веником.
Машина тронулась. Выезжая с территории супермаркета, фургон заложил вираж вокруг исполинского сугроба и Арина едва не упала. Если бы не Саша, по‑дружески поддержавший ее за талию, упала бы наверняка.
Отняв руку, Саша почувствовал томительную неловкость. Все‑таки малознакомая женщина, да еще и начальница…
Крокодилу тоже досталось на вираже – сверток стремительно проскользил в сторону дверей и глухо о них бахнул.
Пришлось Саше, держась за стену, подобраться к нему и возвратить на место. Можно было, конечно, так и оставить. Что ему теперь, крокодилу, до человеческих представлений о благолепии последнего пути? Но Саша постеснялся Арины.
Итак, крокодил вновь простерся у ног – Сашиных, обутых в грубые, с осени не мытые башмаки, и Арининых, в элегантных замшевых сапожках.
«Сорок третий размер плюс тридцать седьмой дают при сложении восьмидесятый размер…» – Сашины мысли блуждали.
Устроив подбородок на упертых в сведенные колени руках, Арина пристально смотрела на сверток. Ее слабо освещенный профиль казался значительным и печальным, как у барышень со старинных камей.
«Надо бы развлечь ее.»
– А я знаете о чем думаю? Что мы с вами похожи на жрецов египетского бога‑крокодила Себека. В Древнем Египте был такой город, в Ливийской пустыне – Шедит, греки называли его Крокодилополем. Там рептилии жили вольготно… При храмах. И всюду им был почет и слава – воплощения Себека! Считалось, что мистическое тело бога‑крокодила состоит из обычных, рядовых крокодилов, точнее, что рядовые крокодильчики его составляют, ну, все равно как, допустим, совокупность всех влюбленных на земле отчасти составляет то, что мы называем «любовь»… Вообще, конечно, там была посложнее теория, но сейчас это не важно. В общем, крокодилов там хорошо кормили, даже поили вином, а после смерти бальзамировали. Археологи нашли такие кладбища… Мумии крокодилов по всем стоящим музеям пылятся, разве только в Саратове нету. По свидетельству современников, крокодилы там расхаживали по храмам совершенно свободно, увешенные золотыми украшениями. И если хотели кого‑нибудь скушать из прислуживающих рабов, им, конечно, дозволялось… Так что нынешние мы, когда готовим крокодилье мясо, лишь восстанавливаем историческую справедливость по канонам Ветхого Завета. Зуб за зуб… Или вот еще вспомнил забавное: если родители‑крокодилы умирали и оставляли без присмотра кладку яиц, добрые египтяне выковыривали яйца из навоза, пропитывали их бальзамической смолой и тоже хоронили… Чтобы папа и мама на том свете без чад не скучали.
– Вот это да… Откуда вы все это знаете?
– Я историк.
– Любитель?
– Почему? Дипломированный. После университета, даже аспирантуры. Хотя и любитель, конечно, тоже.
– Извините за глупый вопрос, ради бога, – смутилась Арина. – Я всю жизнь проработала в торговле… Просто успела забыть, что ведь и в наши дни бывают где‑то еще университеты… Чувствую, скоро начну носить свитера с люрексом, слушать певицу Валерию и певца Киркорова… Как все у нас…
– Неужели нигде не учились? Речь у вас интеллигентная.
– Не велика заслуга. У меня родители преподаватели, дедушка даже проректором был. В машиностроительном институте. Так что корни.
– А почему не учились?
– Знаете, в 1991 году, я еще девочка совсем была, я вдруг очень остро поняла такую истину… Низкую… Как бы вам объяснить… Что все равно придется собой торговать. Ну, в переносном смысле, конечно… Родители нищие мечтатели, квартира – однокомнатная, конфеты мне позволялись только по воскресеньям, джинсы покупали «на вырост», с расчетом на целый год. Вот я и решила, лучше начинать зарабатывать сразу – большего достигнешь, пока все это тебе не опротивит. Вот вы – вы же, в конечном счете, тоже работаете в супермаркете, а не, допустим, учителем истории.
– Я бы, может, и не против учителем. Это, в сущности, так… своеродно. Недавно читал книгу про географа, который глобус пропил. Душа моя сначала развернулась, широко‑широко, а потом завернулась, то есть свернулась в такой вот изящный вензель, какие, знаете, раньше гнули, чтобы украшать кованые ограды помещичьих парков, по‑моему, что‑то похожее было в Летнем саду… Ну, врать не стану, про школу я всерьез не думал, а вот в аспирантуре три года отучился, собирался защищаться, все по‑настоящему. Но потом жена забеременела. Стало не до вензелей.
– Надо же! И когда срок? – с детской, ясноглазой улыбкой поинтересовалась Арина. Все в ее облике вмиг переменилось. Она стала похожа на Фею Орешника, приводящую в боевую готовность волшебную палочку, мановением которой все оживут, разбогатеют, укрепятся духом. Саша заметил, женщины всегда встречают весть о чужой беременности по‑детски искренне, на необычайно возвышенной сестринской ноте.
– Кажется, в марте. Черт… Или в апреле?
– Ну и ну! Весной! Славно‑то как! УЗИ делали?
– Леля почему‑то не хочет. Она такая суеверная… Кажется, мать ей какое‑то объяснение привела такое, оккультное. Что вроде как до седьмого месяца нельзя.
– А‑а, ясно, – кивнула Арина, посерьезнев. – А почему разнорабочим пошли?
– А кем еще?
– Ну не знаю… Хоть кассиром.
– То же мне, должность. Сидишь целый день перед этим ползущим обочь конвейером, слушаешь как машина чеки пробивает. Сдачу из выдвижного ящика вылущиваешь… «Это бананы из уцененки? Почему морковь не взвесили?! У вас что‑то со штрих‑кодом, почему‑то не соответствует. Покажите, пожалуйста, ваш рюкзачок…». Безвыходуха, Арина! Вот как у этого несчастного крокодила в аквариуме… – Саша легонько пнул белый сверток носком.
– Вы поосторожней. Вдруг он и правда египетский бог. Еще обидится. Нашлет на нас какую‑нибудь гадость…
– Уже наслал. Тащимся на другой конец города ночью…
– Нет, нельзя так говорить! Какое ни есть, а приключение, – назидательно сказала Арина. – Хоть что‑то новое. У меня от этой схемы дом‑работа‑дом‑работа скоро начнется эта самая, как в старых романах… инфлюэнца.
– А дома‑то, небось, волнуются.
– Так позвоните.
– Уже позвонил, пока вы с шофером договаривались.
Разговор угас. Саша рассматривал сверток. Ему даже начало казаться, что он начал под складками ткани различать, где у тушки лапки, а где мордка. И даже, какое у этой мордки выражение.
Машина вновь заложила крутой поворот. Однако на сей раз Арина удержалась на месте, крепко вцепившись в лавку обеими руками. Саша досадливо взглянул на нее – у Арины была такая тонкая, сильная талия, чувствовалось даже сквозь подбитое ватой твидовое пальто. Вот и упорхнуло счастье за эту чудо‑талию подержаться. Одной ночной фантазией больше. Или меньше. Не понятно.
Между тем Арина перехватила его взгляд. И по тому, как она искривила губы, Саша вдруг понял, что она прочла его последнюю мысль точно, буква в букву. Может, в темноте обостряются телепатические способности? Его прошибла испарина.
Он хотел замять неловкость рассказом про жрецов Себека, поинтересоваться, известно ли ей про распространенное египетское имя, которое на русский переводится как «Себек радуется» или «Себек доволен», но язык не послушался, спросил совсем другое.
– Извините, Арина… У вас мужчина есть? Ну там муж, или что…
– Есть, конечно. Он работает в «Интерфуд плюс», мы через них фрукты закупаем, финдиректором. Про таких говорят «хороший человек». Больше добавить практически нечего. Мы поженимся следующим летом. Или осенью. Когда достроят дом, где мы проплатили двухкомнатную. Если бы меня кто‑нибудь спросил, счастлива ли я, я сказала бы «почти да». Только сейчас никто не задает таких вопросов. Как будто слово «счастье» – оно…
– …Табуированное, – подсказал Саша. Недавно он уже размышлял об этом, когда листал в гостях у племянницы брошюру «Темы для сочинений, 10 класс». Абстрактные темы вообще куда‑то подевались, вместе с большими красивыми словами «добро», «правда», «справедливость». Может, схоронились на время, а потом, через десяток лет, вылезут, исхудавшие, но непобежденные, из своих катакомб?
Побуксовав не для виду, машина встала – водитель заглушил двигатель.
«Приехали! Там она – ваша „Заря“. Дальше дороги нет!»
Узенькая полоска света между створками дверей превратилась в широкое бледно‑золотое полотнище.

Сугробы сменялись ледяными скользанками, но идти было в охотку.
Они быстро миновали спящий микрорайон, который, припомнил Саша, назывался Печники. Двухэтажные дома послевоенной застройки дышали уютом будто и впрямь в сердце каждого из них топилась белая русская печь, а на ней бил баклуши Емеля.
Местные жили наполовину сельским укладом – тут и там виднелись прирезанные к балконам первого этажа огородики в квадратных скобках смородиновых кустов, на дверях подъездов не водилось домофонов, самосадом росли гаражи и на грибные поросли смахивали вентиляционные выходы погребов, снабженные мухоморными шляпками.
Жильцы уже спали – только в одном незашторенном окне спорили о футболе хмельные хари, да еще, пожалуй, кое‑где темнота комнат была подсинена телевизионными отсветами.
Указатель "На «Зарю» обещал триста метров. И Саша с радостью отметил, что вот еще целых триста метров перед ним будет законно вышагивать красивая и почти незнакомая женщина.
Арина молчала. Но молчание это было не отчуждающим, а напротив – каким‑то хорошим, светлым. Саша с удовольствием вообразил, что она сейчас думает про него.
Остановились у ворот «Зари». Арина нажала на кнопку звонка. Со двора донесся звон цепи, совсем уже деревенский – это сторожевой кабыздох высунул башку из будки.
Но вот звон стих и воцарилась ночная, лесная тишина.
Обоим вдруг показалось: никто и никогда не выйдет на их зов.
И Саша со всей остротой ощутил, насколько же шизанутой была затея хоронить горемычного крокодила именно здесь, именно сейчас. Не говоря уже о том, насколько все это вообще ненормально.
Неожиданно Арина сняла меховую рукавицу и протянула Саше руку.
– Давайте вы будете звать меня Аришей, – предложила она.
– Легко! – Саша заметил, у нее крепкое рукопожатие.
– И еще… Давайте перейдем сразу на «ты». Я обычно против всего такого… Мое правило – никаких брудершафтов. Но с вами… я и так уже два раза ошибалась.
– Я заметил, – Саша польщенно улыбнулся.
И тут… как будто на небесах дали зеленую улицу. Всё вдруг стало двигаться шустро и плавно, как действие в балете. Им тотчас отперли. Охранник был уже предупрежден Молоштановым и в своей рефлексии над ситуацией ограничился куплетом из песни про крокодила Гену и вопросом, почему не приехала Шапокляк.
Он был явно выпимши, но запаха не чувствовалось. Впрочем, Саша знал, так бывает – давным‑давно водитель автобуса дядя Петя объяснил подростку Саше, что лучший друг таксиста – настойка боярышника на спирту, сердечное средство. Воздействие классическое, запаха – ноль.
Их впустили и даже проводили туда, где, словно в сказке о Двенадцати Месяцах, чернела среди снегов жирная плешь незамерзающей поляны. Даже предложили чаю. От чаю они, правда, отказались.
Нехотя пошел снег.
Вначале они уложили крокодила в центр поляны, затем Саша отступил от краев свертка на полметра и, оттащивши трупик в сторону, принялся рыть. Саша налегал на свое тупое орудие, Ариша тут же выгребала землю совком. Слаженно, почти мануфактура.
И вроде бы, задача пустяковая, но вглубь продвигались медленно.
Несмотря на кусачий мороз, оба быстро вспотели. Саша освободил горло от шарфа, расстегнул куртку и стянул с головы черную вязаную шапочку, какие в малоимущих слоях населения зовут «киллерками». И если раньше он, нестриженый и небритый, в своей ношеной, сплошь черной секондхендовской одежке, был похож на перевоспитавшегося каторжанина, то, расхристанный и потный, он стал похож на каторжанина беглого. Опасного. На все способного.
Ариша придирчиво осмотрела его с ног до головы. Прыснула.
– Не боишься простудиться?
– Никак нет! За крокодила, любимца публики, не пощажу живота своего… – с мрачной иронией присягнул Саша. – Да здравствует Древний Египет, наше светлое прошлое!
Они вгрызлись в черную, комковатую почву еще на сантиметр, когда в кармане Сашиной куртки задребезжал мобильник.
– Ты сейчас где? – спросила Леля, в ее голосе сквозили стервозные нотки.
– На работе.
– А точнее?
– На тепличном комбинате «Заря». Улица Красных танкистов, строение два. Во дворе.
– Это же… это же хрен знает где! Как тебя туда вообще занесло?
– Я же тебе сказал, я на работе.
– Чтоб тебе так платили, как ты там уродуешься!
– Ты же этого сама хотела. Разве нет? – сказал Саша безразлично.
– Ты не ответил, что ты там делаешь.
– Хороню крокодила.
– Чтооо? – в этом тяжелом "о" переливалась целая гамма чувств, ни одно из которых не способно было сделать жизнь прекрасней.
– Хороню… Послушай, долго объяснять. Все равно по телефону ты не поверишь.
Присевшая на корточки Ариша громко чихнула. Потом еще раз. Ее шапка рывком сползла на брови, а потом и на переносицу.
– Кто там у тебя чихает?
– Моя коллега Арина… Ивановна.
– Ты еще скажи, она старая и уродливая, – злобно бросила Леля.
– Этого я говорить не буду. Потому что это неправда.
– Ну, как знаешь, – загадочно изрекла Леля и повесила трубку.
– Ты слышала? – спросил Саша. Тишина вокруг стояла такая, что это было бы немудрено. Саша даже различал как в далекой будке почесывает за ухом барбос.
– Нет, не слышала. Но смысл ясен, – отвечала Арина с угрюмой мужской ухмылкой.
Она стянула шапку. Ее прямые русые волосы растрепались по воротнику, щеки были такими красными, что казались нарисованными. Она отложила в сторону свой пластиковый совок – на его задней поверхности красовалась вычерченная масляной краской монограмма «М.С.». Саша не знал, что «М.С.» означает Марина Сергеевна. А вот Арина, конечно, знала. Все‑таки четыре года в «Сытый‑Сити».
Саша подтащил сверток с рептилией к краю могилы, кое‑как устроил его в углублении. Яма вышла мелковата и лапка покойника никак не хотела прятаться. Саша бережно примял ее ногой.
– Так послушать, все его обожали, как родного сына. А имени почему‑то не дали… – пробормотал Саша, нагребая землю в могилу.
– Откуда ты знаешь, что не дали?
– Проговорился бы кто‑нибудь. Та же Галинька.
– Не обязательно. Я однажды спросила у Галиньки, в каком году она родилась, анкету заполняла. Она минуты три думала, даже слышно было, как мозги скрежещут… Это я не к тому, что она тупая. Просто она… – Ариша смолкла, подбирая слово.
– …думает телом, как танцовщицы или боксеры, – подсказал Саша.
– Ну да, так. У женщин это часто… А знаешь, Саша… Так комфортно с тобой! Ты умеешь проговаривать то, что у меня не получается сказать. Не хватает навыков.
– За это бы выпить… – с тоской произнес Саша.
– Жаль, что нету. А, впрочем… Почему нету? Послушай, самое смешное, что есть!
Выпрямилась, метнулась к своей сумке, что стояла на деревянном ящике, улыбающаяся Ариша. Села на корточки, принялась вести раскопки. На снег выскочили щетка для волос, затрепанная записная книжка, закладкой в которой подрабатывала плоская белая пачка дамских сигарет, спящий мобильник, кошелек и… стопятидесятиграммовая текила.
– Вот! Мне Богдан подарил, партия оказалась подгулявшей, в смысле документов. Уже неделю ее таскаю, забываю выложить. Тут, правда, немного… Два глотка.
– Ничего, мы символически, – Саша бережно принял кроху и теперь разглядывал.
Он свинтил пробку и пригубил первым.
Текила жахнула в желудок, как сани с ледяной горы. Ариша тоже приложилась и сразу за этим жадно закурила.
Потом выпили по второй. Краем глаза Саша заметил, что охранник подсматривает за тризной из окна сторожевой будки.
«Так погребали они конеборного Гектора тело!» – громко продекламировал Саша и, запрокинув голову, высунул язык – из пустого пузырька выкатились запоздалые кактусовые капли.
– Третий тост – за прекрасных дам!
Трясущаяся от неудержимого хохота Ариша утрамбовала земляной холм и воткнула в изголовье могилы найденный у ближайшей теплицы оцинкованный водопроводный кран с заросшим чем‑то вроде зубного камня вентилем.
– Вместо памятника, – прокомментировала она.
– Между прочим, Себек в Древнем Египте отвечал за наводнения.
– Причем тут?
– Кран тоже отвечает за наводнения. Особенно когда ломается. Короче, Себек радуется, младший жрец Ариша.

Дорога назад шла под уклон и это обстоятельство сообщало их пути дополнительную к заслуженной уже сделанным делом, пьянящую легкость.
Саша насвистывал «Марш энтузиастов», засунув руки в карманы черных штанов на теплой фланелевой подкладке.
Ариша шагала, пританцовывая. Вертелась, размахивала шапкой и хохотала – Сашиным словам достаточно было лишь отдаленно походить на остроумное замечание, чтобы вызвать ее заразительный колокольчиковый смех.
Совершенно не хотелось расставаться. Темы не иссякали.
– …Вот ты мне скажи, Ариша, почему, по‑твоему, этого крокодила так никто за полгода и не купил?
– Такой замысел Бога. Чтобы он умер и мы с тобой пошли его хоронить.
– То есть это ради нас его не купили. Что ж… Мне нравится эта версия. А еще? Неужели никто в городе не знает как разделывать и готовить крокодила? Ведь есть же рестораны!
– В ресторанах‑то умеют. Во «Взлетающем драконе» крокодилье филе готовят, еще, кажется в «Нефритовом городе». Только там из привозного мяса, оно уже обработано горячим паром. Нам его недавно в розницу предлагали… Отказались, конечно.
– Гм… А как оно на вкус? Пробовала?
– Я? Да чур меня! Я всю эту гадость из джунглей – ну, вроде медузы, обезьяньего мозга, брюшка летучей мыши, никогда не заказываю. У меня от этого, извините, понос. Но Богдан рассказывал, крокодилий стейк напоминает несвежие бразильские куриные окорочка, те, помнишь, из середины девяностых? Размороженные запасы Пентагона…
– Ну знаешь! За такие бешеные башли получить конечность старого бразильского бройлера?!
– Ты не понимаешь, Саша. Вкусовые рецепторы клиентов, которые заказывают в ресторанах крокодилье мясо, к моменту готовности заказа обычно уже намертво сожжены алкоголем. По совести, им можно даже кошачьи консервы подавать, если с луком их прожарить и соусом полить. Я официанткой два года проработала. Что называется, в теме.
– А брюшко летучей мыши на что похоже по вкусу?
– На гузно летучей мыши. Неотличимо практически. Говорят, когда кубинские охотники разрубают тушку, они иногда промахиваются своми мачете и вместо одной части тела в пакет с надписью «На экспорт в Россию» попадает совсем другая, соседняя. Некоторые считают, это они нарочно. И что таким образом трудящиеся революционной Кубы выражают свое «фе» русским предателям Красной Идеи.
Пришел Сашин черед улыбаться.
Они вошли в Печники. Окно с футбольными болельщиками погасло, были темны и остальные. Лишь подъезды сияли столбиками уютного желтого света. Дверь одного была приоткрыта, на свежем снегу виднелась цепочка свежих кошачьих следов – гуляка отправился в сторону помойки, где, под сенью зеленых контейнеров, толковала тусовка.
– А давай зайдем на минуту? – кивая в сторону подъезда предложила Ариша. – Ноги замерзли!
– С удовольствием. Я и сам…

Они проникли в подъезд и поднялись на два лестничных пролета.
Остановились между первым и вторым этажами. Разом прильнули, уперев руки в подоконник, к разрисованному инеем окну – там в свете фонарей виднелась широкая, с сугробами по обочинам, дорога к «Заре». И этот немудрящий факт – вот мы были там, где метелица, а теперь видим это «там» из теплого «отсюда», почему‑то казался чудесным, необычайным.
Раскаленная батарея приятно обжигала ноги своими чугунными ребрами имени первых пятилеток. И Саша хотел отпустить по этому поводу замечание, но будто кто‑то невидимый зажал ему рот и замечание умерло, не родившись.
А потом та же неведомая сила развернула их лицом друг к другу.
Вскрикнула железная молния – это Саша рывком расстегнул куртку. С едва слышным фуканьем толстые пуговицы Аришиного пальто высвободились из кожаных петель.
Глаза Ариши пылали. Встречь им пылали Сашины глаза.
Вот руки Ариши протиснулись под Сашин махровый шарф. И она медленно обвила его шею руками.
Саша подался к ней, жадно вдыхая йодистый, мятный запах модных духов.
Оба уже знали, что сейчас будет. Но им не было страшно.
Поцелуй удивительно невинен (если только он не метафора, как в некоторых пошленьких советских фильмах про испанскую старину: «Один только поцелуй, прекрасная дона Анна!» – кричит брюнетистый ловелас, придерживая за локоть даму с черными усиками над губой). А ничего по‑настоящему невинного люди не боятся.
Сашины сухие губы показались Арише нежными, как губы лошади. И очень по‑хорошему настойчивыми.
Пухлые губы Ариши Саша ощутил как тропический цветок, или может теплый живой фрукт, сок которого исцеляет от всего сразу и дарует желанное, как смерть в девяносто девять лет, забвение.
Они целовались так вдумчиво и деловито, будто с самого утра, или даже месяцы сряду, их сжигала такого именно рода жажда. Как будто пили, не могли насытиться и хотели напиться надолго, впрок.
Их руки медленно, но осмысленно блуждали и, казалось, каждое движение рождает величавое воздушное эхо, какое бывает в церкви. Они не закрывали глаз, бессовестно и в то же время безгрешно рассматривая друг друга – каждая пора кожи, каждая морщинка, каждый волосок выросшей немного мимо брови, должны быть узнаны, сейчас же запечатлены. Даже Сашина щетина очаровывала Аришу, отродясь не любившую бородачей: такова бессмысленная логика экстаза.
Влюбленные, а уж тем более любящие, целуются совсем не так.
В каждом их движении сквозят воспоминания, ожидания, страхи и каждый поцелуй – он как баржа, перегруженная прискорбной ерундой – тем, что о любви писали в книгах, замечаниями, оброненными о нем (о ней?) мамой, тем, как все это выглядит с точки зрения морали и другим социальным мусором. И чем сильнее любовь, тем жирнее жаба, какой предстает акт любовного сближения, где все имеет значение и потом найдет свое место в истории, ведь почти всякая настоящая любовь – это, считай, длинный исторический роман классического извода, тома этак на три, где напервях герой дурачок, затем – сержант Ее величества, а там глядишь и сума с тюрьмой, война и плен, вот забрезжило возвращение домой, реванш и женитьба, а там пошли дети, о судьбе которых в эпилоге или трех томах продолжения…
Но самое любопытное: чувственно проникая друг в друга, наши герои знали – вот они целуются, а волшебный мир, который там, за стеклом, зачинает нечто новое, точно так же, как когда сопрягаются тела супругов, где‑то там, в сумеречных глубинах Вселенной, раскрываются тоннели, по которым снисходят на Землю души еще не зачатых младенцев, один из которых будет, возможно, вот‑вот зачат.
«Само слово „разврат“ явно намекает на какие‑то разверзающиеся врата, ворота, за которыми важное…» – подумалось Саше.
От одной сумасшедшей мысли никак не мог он отделаться, ласково впиваясь в Аришину бледную шею – что это Господин Себек милостиво сотворил для него сей гостеприимный подъезд с почти уже дворцовыми, как бы малахитовыми потеками на стенах и высокими белыми окнами, эту скрипящую снегом ночь, это настроение, когда все позволено, в благодарность за его жертвенное самоотречение на похоронной ниве.
Он не стал делиться этой мыслью с Аришей, но если бы поделился, с удивлением услышал бы, что блаженно тычась в его грудь горящим от желания лбом, она думала о том же самом. Перед ее мысленным взором – веки ее были сомкнуты – качали жесткими своими растопырками финиковые пальмы, напоенные Нилом, а в серо‑желтой дымке за ними – барханы, чужеземный зной.
Оплетая лианами ноги вокруг Сашиных бедер, Ариша хорошо представляла себе, что может произойти дальше – она усядется поглубже на подоконнике, сдвинет на поясницу шерстяную юбку, быстро‑быстро скинет сапоги и стянет шерстяные колготки, вот кожаный хруст брючного ремня, складками ползет вверх Сашин кусачий свитер… Но… Она не то, чтобы совсем не желала этого, сколько не различала в этом необходимости, поскольку чувствовала: здесь, в ее сиюминутном счастье, как в школьной задаче по физике, есть свое «требуется» и свои «условия». Так вот: требуется оставаться невинными. Условие: ни в коем случае ничего не осквернить.
А дальше… А дальше, собственно, ничего и не было.
Звучно хлопнула дверь подъезда.
Саша и Ариша отделились друг от друга, спешно приняли благопристойный вид и даже шепотом прикинули, как будет выглядеть разговор с загулявшим допоздна жильцом. «Ну, хоть не нагишом…»
Хвала древним богам, тревога оказалась ложной – сквозняк.
Однако вместо того, чтобы обрадоваться нежданному избавлению, оба помрачнели – сквозь наркотическое марево волшебства на миг проступили контуры реальности.
– Можно я закурю? – спросила Ариша и, не дожидаясь Сашиного дозволения, полезла за сигаретами.
– Знаешь, я когда‑то, еще до армии, у‑шу занимался. По всем видеосалонам сигали эти малорослики‑джекичаны, хотелось приобщиться. Наш тренер, советский кореец Валера, он вообще любил нас поучить, рассказывал, как должен жить благородный муж, практикующий у‑шу. Помню, концепция называлась Золотая Нить. Во время медитации, а перед каждой тренировкой наша группа медитировала минут по десять, обязательно, мы должны были представить себе такую нить, которая пронизывает каждый наш день, неделю за неделей, как бы слой за слоем. Тренер учил: нужно сначала представить себе, как ты вдеваешь эту нить в длинную цыганскую иглу и начинаешь прокалывать ею странички своего внутреннего календаря, день за днем, а нитка следом… Да… Так вот иногда, во время особо значительных событий, ну там достиг горизонта, душа что‑то важное поняла, сбылась мечта… ну, ты понимаешь, эта нить из обычной становится золотой. А потом, если совершил подлость или просто набухался не там и не с теми, опять становится засаленной ниткой… Надобно жить так, учил наш тренер Валера Пак, чтобы этой золотой нитью было пронизано как можно больше дней. В пределе – вообще все. Не в плане каждый день выигрывать в лотерею, а в плане внутреннего содержания. Маленьких побед над собой, или, знаешь, радость первого снега, девушку красивую увидел на лошади, сложил стихотворение… Говорил, важно само это чувство, что все ваши "я", которые воскресают с пробуждением и умирают с засыпанием, – они едины, их скрепляет эта нить…
– Ясно, – зевнула с кулак Ариша.
– Так вот у меня такое чувство, причем уже давно, что нить‑то пронизывает, куда она денется, но она золотой уже сто лет не бывала. Что она сделана из говна.
Ариша моргала как будто спросонья – это дымок попал в глаза.
– А у меня иногда еще хуже чувство, Саша. Что нити вообще никакой нет. И что «я‑вчерашняя» похожа на «я‑сегодняшнюю» только тем, что ни то, ни другое – не я.
После этих слов Саша привлек ее к себе и они целовались вновь, еще, пожалуй, дольше, но уже как бы прощаясь и одновременно тщась притупить неутолимую боль расставания. И оба ощущали – в губах, в кончиках пальцев сосредоточилось то, что зовется душою. Лишь по скудоумию, думалось Саше, природа наделила людей всем остальным, не ограничившись действительно важным.
Выходя из подъезда, Саша не чувствовал ни раскаяния, какое положено чувствовать мужьям, изменяющим беременным женам, ни приятной легкости, которая так хорошо знакома изменяющим мужьям, ни телесной тяжести, которая гнетет мужей, лишь наполовину, не до конца, изменивших.
Он был благодарен Арише за то, что она «это все начала». Он и сам секунду спустя начал бы.
Им владело настоящее священное безмыслие.
Они шагали уже минут десять, сохраняя кроткое, благодарное молчание, которое по сути было еще продолжением того деятельного молчания в подъезде, когда в Сашину голову забрела первая, такая же тихоходная, как они с Аришей, мысль:
«Вот пошел бы хоронить с мужиком, обязательно бы напился…»

Они стояли у шоссе.
Сначала Ариша голосовала каждой проезжающей машине. Никто не останавливался – проносились, как реактивные истребители, оставляя между колесами разделительную.
Потом Ариша голосовать перестала – они все так же настойчиво брели сквозь ночь, как какие‑нибудь полярники. «Командир экспедиции товарищ Арина и ее верная, метр девяносто, служебная псина,» – сочинил Саша.
Ослепительно искря в свете фонарей, неслись наискось к земле хвостатые сюрреалистичные снежные хлопья, похожие на лилипутских осьминожек, какие продаются в секции рыбы и морепродуктов.
Чернобурая ушанка Ариши, ее длинная, брови закрывающая челка, лохматый воротник были белыми‑белыми.
Она выглядела невыносимо привлекательной и в то же время совсем недоступной. И Саше хотелось одновременно и повалить ее в сугроб, чтобы до утра мучить поцелуями, и в бессилии повалиться на снег перед ней, как египтяне ложились на колючий песок перед своими продолговатыми идолицами, чтобы потом лежать, внимая (или внемля?).
Саше вспомнилось, что подобную естественно‑противоестественную гамму чувств он в последний раз испытывал, когда в армии, на Новый Год, в их часть приехали из города Дед Мороз и Снегурочка.
Рядовые, рассевшись по стульям‑шатунам вдоль стен спортивного зала, во все глаза смотрели на завозную диву в белых, расшитых искусственным жемчугом, сапожках и островерхом картонном кокошнике. Писклявым девчачьим голосом она читала со сцены поздравления от горсовета, тревожно косясь на баскетбольную корзину – ее истрепанные вервии она во время декламаций Деда Мороза украдкой трогала, вытянув руку.
«Уходит в вечность старый добрый год, шуршит его последняя страница… Пусть лучшее, что было, не уйдет, а худшее не сможет повториться!» – услужливо выдала Сашина память.
За спиной послышался шум двигателя. Из‑за покатого склона мебельного склада вынырнули «жигули» первой модели.
– Деньги есть? – спросила Ариша, обернувшись к Саше, когда машина притормозила.
– Неа, – признался он. В его кармане было никак не больше двадцати рублей.
Ариша кивнула. Саша так и не понял, что означает этот кивок – «я так и думала» или «не в деньгах счастье».
Ариша назвала свой адрес. Потом вяло торговалась. Наконец оба залезли на заднее сидение.
– Слюш, такой осадки, да? – проскрипел спереди водитель.
«Как всегда – джихад‑такси…»
Пока они ехали к городу, сияющему как будто сквозь слой ваты, шофер плел что‑то про зимнюю резину, которая о‑го‑го сколько стоит. Про внуков, оставшихся в долинах Дагестана, такие озорники.
В салоне «копейки» было тесно. И Саша вновь почувствовал вблизи жар сильного Аришиного тела.
Ариша то и дело отворачивалась к окну, наглухо затканному морозными узорами.
Вначале Саша подумал, ей душно, или просто засыпает, от переутомления. Но потом разглядел: она беззвучно плакала. В отблеске встречных фар ее крупные слезы казались ненастоящими, парафиновыми, как в кино. Саша взял ее руку в свою и нежно стиснул.
Одно было утешение – он чувствовал, плачет она не из‑за него. Она плачет «вообще».
Саша вытопил себе пальцем глазок на стекле и притворился, что следит за дорогой. Дважды звонила Леля, но он не отвечал.
Потом они долго, как во сне, стояли на «красном» светофоре, пока до водителя не дошло, что штуковина поломана.
Саше было ясно, что ничего у них с Аришей «не будет», в том понимании этого будущего, которое доступно, например, Галиньке и Жене из секции рыбы и морепродуктов или уж тем более Серафиме. Не будет ни быстрых страстей в картонно‑пенопластовых альковах склада, ни зашифрованных под деловые эсэмэсов, ни рассеянных переглядок на собраниях. И того большого, рокового, сверкающего черным бриллиантом, чего так боится Леля, не будет тоже. Ведь уже все было.
Может, завтра она снова обратится к нему на «вы». А он станет обсуждать ее прыгающий бюст с Зыкой, чемпионом курилки по плевкам в длину.
Скрипнули тормоза. Ариша протянула водителю деньги – в том числе, и Сашину долю.
А потом они попрощались. Со смесью сдержанности и высокой пробы душевной теплоты, как прощаются потерявшие самого близкого и дорогого человека.

Ноябрь 2006 

От автора

Цикл повестей о королевиче Зигфриде начат мною давным‑давно. Например, «Конан и Смерть» и «Второй подвиг Зигфрида» были написаны семь лет назад. Немного погодя я сочинил две другие повести об этом ключевом герое германского эпоса. И остался недоволен. Трудно сказать почему, но меня не покидала мысль, что в моих новых повестях «что‑то не так». Поэтому в свое время я решил не публиковать их. А наоборот – отправил их «в стол», отлежаться. 
Пролежали они в столе долгих пять лет. Именно столько мне потребовалось, чтобы как следует отдохнуть от древнегерманской темы и получить возможность окинуть своего драгоценного Зигфрида незамутненным критическим взором. Вслед за чем – переделать одну из повестей под свой сегодняшний вкус. 
Называется она, как видите, вполне в духе того многословного героического времени: «Повесть о юном королевиче Зигфриде, варваре Конане, вещем драконе Фафнире и мудром карлике Альбрихе». А повествует она… о том, чего не было и быть не могло – если смотреть на вещи через призму нашего исторического знания о Западной Европе V века. Но о том, что многократно совершалось в умах и сердцах людей Темных Веков, о том, что могло бы происходить с Зигфридом по разумению средневекового сочинителя. 

Повесть о юном королевиче Зигфриде, варваре Конане, вещем драконе Фафнире и мудром карлике Альбрихе

Когда прославленный герой Конан, прозывавшийся варваром из Киммерии, явился в Нидерланд, отчий край королевича Зигфрида переживал не лучшие времена.
Суровая зима (ее при дворе короля Зигмунда вспоминали, кряхтя и охая, все лето), недород, скотий мор.
Прибавить к этому разброд в умах, застой во внешней политике – ни тебе войны, ни приграничного конфликта, – сочащиеся фурункулы политики внутренней и незаживающие социальные язвы… И даже корифей придворных музык по имени Хорь сорвал голос – отправившись по грибы‑ягоды, он завяз в трясине и двое суток кряду звал на помощь, прерываясь лишь для сна и молитвы. Матушка Зигфрида прихворала. Старший брат, наследник престола Атаульф, редкий день бывал трезв…
Словом, выцветшему мирку Нидерланда требовалась живительная встряска. И Бог ее послал.
– Ну, где тут, значится, ваш главный? – поинтересовался Конан, вступая в дворцовый зал для приемов. Дощатый пол жалобно скрипел под его мощными ступнями, обутыми в старообразные римские калиги.
– Как вас представить? – не оборачиваясь, поинтересовался церемониймейстер, он же виночерпий, он же дядька Зигфрида и постельничий Зигмунда (двор жил небогато, на должностях экономили).
– Скажите, пожаловал легендарный Конан Киммериец. Нет, лучше так: «Сам Конан из Киммерии, победитель чудовищ и усмиритель демонов». Он должен знать.
В Нидерланде о Конане и впрямь знали. Событиями этот сирый край был небогат, украшался в основном благочестием, а оттого всё, что происходило у южных соседей, вызывало здесь живейший интерес.
Не сказать, что имя Конана «гремело», но о том как Конан спас королеву Фредегунду из лап морского змея, знали все интересующиеся, включая пятнадцатилетнего королевича Зигфрида. Популярностью пользовалась история о том, как Конан расправился с исполинским земляным червем. Не такой, конечно, как история об Иисусе, преданном Иудой, и уж, конечно, не такой, как история об полководце Александре, ходившем за пять морей и видавшем людей с песьими головами и ртами на животах. И все же, и все же.
Стол накрыли по стандарту «люкс», как для полководца Александра.
Варвар Конан сразу всем понравился. Во‑первых, он был широк в плечах, гриваст, отменно мускулист и обладал длинными лопатообразными ручищами, то есть идеально соответствовал стереотипу героя‑богатыря.
Во‑вторых, многочисленные пороки киммерийца – заносчивая самоуверенность, легко переходящая в наглость с оттенком хамства, его лживость, высокомерие, переменчивость – сквозили через грубые плетения его жестов и суждений так явственно, что выглядели уже не самими собой, но продуктом умышленного и очень умелого актерства.
Казалось невероятным, чтобы достойный муж (каковым свершитель легендарных подвигов Конан считался априори – иначе как бы он их совершил?) и впрямь был таким говорливым выскочкой. Думали, он лишь напускает на себя вид, чтобы казаться проще и человечней, а может, чтобы глядя на карикатуру самоуверенного болвана, вживе нарисованную им, подданные Зигфрида утверждались в мысли о превосходстве добродетелей над пороками.
Нидерландцы, впрочем, ошибались. Конан был таким, каким казался. И никаким иным.
Три дня он пьянствовал и обжирался, развлекая челядь Зигмунда байками о сокровищах Офира и Пунта, о коварстве африканских колдунов и любострастных повадках морских ведьм.
Засыпал он неожиданно, прямо посреди рассказа, да так и спал до утра, сжав руками виски.
С каждым днем угощение становилось все более скудным – небогатые кладовые Зигмунда стремительно истощались.
Когда на четвертый день Конан, по своему обычаю заспавшийся за полдень, обнаружил, что на обед подали вареную чечевицу с мелко порубленными кубиками сала – старого, адски соленого, с прослойками мумифицировавшегося мясца – он смекнул, что пришла пора переходить к цели своего визита.
– Тут у вас, говорили, дракон есть один…
– Прозывается Фафниром, – отвечали ему домочадцы Зигмунда с льстивыми переливами в голосе. – Живет в потаенной пещере, в горах на острове Гнитайхед.
– Желаю видеть тварину!
– Неужто совета будете просить?
– Я? Совета? – недоуменно вытаращился Конан, но потом, словно бы что‑то важное сообразив, добавил: – Ну, можно и так сказать, что совета… Завтра же отправлюсь к нему. Вот только проводник мне надобен!
В проводники тут же вызвался королевич Зифрид, все предыдущие дни бледной тенью скользивший по закраинам Конанова кутежа – спиртное ему еще не дозволялось, а на трезвую голову побасенки киммерийца воспринимались неважно, казались вязкими, путаными.
Не то чтобы шумливое, скверное общество Конана королевичу до того нравилось, что он любой ценой хотел продлить его власть на неделю. Причина была другой – Зигфрид и сам уже который месяц собирался к дракону за эпохальным научением, да все не видел для выступления подобающего знака. И вот он! Одним выстрелом – двух зайцев!
Брат Атаульф встретил известие о намерениях королевича ленивой ухмылкой, папаша Зигмунд второпях благословили.

Дорога к обиталищу дракона Фафнира петляла, уводя Конана и Зигфрида все выше в горы, к хребту Глёрбьёрг.
Редели перелески, дряхлела трава, деревца стонали под гнетом ветра и своего сколиоза. Придорожные камни все плотней обрастали лишайниками.
С недоумением глядели со своих заоблачных насестов на людишек, которые пыхтели на крутых подъемах, крупные крутогрудые птицы…
В пути Конан был неумолчен – он не давал молодому королевичу и рта раскрыть, ошибочно полагая его парнишкой неразговорчивым и недалеким. А когда спрашивал что‑то, почти не слушал ответов. Зато сам охотно предавался воспоминаниям. Но, бывает же, на этот раз Зигфриду понравилось слушать байки Конана. По сравнению с давешними застольными беседами, горные рассказы отличала сжатость изложения и чеканный лаконизм суждений. Эффектные идиомы тоже подкупали: «хрен в сумку и два сбоку» – запомнил Зигфрид. Сам же Конан полагал, что именно за столом он блистал, а на горной тропе так, просто чтобы не молчать.
Во время первой ночевки Зигфрид, которого взяла в оборот недобрая госпожа бессонница, долго рассматривал лицо своего спутника с крепким подбородком, точеным, каким‑то по‑девичьи правильным, носом и капризными мальчишескими губами.
Подкармливая хворостом ночной костер, Зигфрид чувствовал себя трижды настоящим мужчиной.
Первое: ему позволили идти к Фафниру. На полгода раньше срока!
Второе: его спутником стал не какой‑нибудь вчера отпраздновавший совершеннолетие сын пекаря‑лекаря, а легендарный (с каждым днем эта легендарность становилась в глазах Зигфрида все более неоспоримой!) Конан Киммериец.
И главное: скоро речушка его жизни найдет себе новое привольное русло – какое именно, укажет прорицание Фафнира.
Без драконьего совета никак не понятно было Зигфриду, куда течь.
Хоть и был он сыном короля, но все‑таки сыном младшим. И по законам наследования батавов, все отцовское имущество, его земли и трон, отходили к Атаульфу (Конан называл Атаульфа «редкой сволочью», Зигфрид хоть и возражал для виду, но внутренне был с киммерийцем согласен.) Общественный уклад предоставлял Зигфриду некоторое количество достойных альтернатив – например, можно было стать епископом (Конан говорил «жрецом») или, допустим, друидом, можно – звездочетом, воином. Проблема была в том, что вариантов существовало чересчур много. Причем все они нравились энергичному и любознательному Зигфриду приблизительно в равной, и – достаточно высокой – степени.
О мудрости и прозорливости Фафнира соотечественники Зигфрида были самого преувеличенного мнения. «Вот он пусть и решит…»
Два года назад Зигфрид уже ходил к Фафниру вместе с отцом. Батюшка алкали универсальных геополитических советов, чтобы и рыбку съесть, и с франками не рассориться. Королевичу было велено запоминать дорогу. Он послушался, благодаря чему теперь мог исполнять обязанности проводника (некоторые тропы он запомнил прямо‑таки фотографически). Однако в святая святых, в пещеру, закрытую хитроумной механической дверью, где собственно и жил Фафнир, Зигфрида тогда не пустили. Возрастной ценз.
Сопровождая благожелательно‑рассеянными кивками очередные излияния киммерийца, Зигфрид предавался опасениям: а вдруг он не сумеет справиться с механизмом двери? Королевич смутно помнил, там должен быть какой‑то ключ, а плюс к тому – еще и рычаг, который приведет в действие особую машину, созданную некогда знаменитым кузнецом Регином. Вода изольется из одного резервуара в другой, сила потока оживит приводной механизм и дверь‑великанша отворится.
Однако опасения оказались напрасными.
Дверь легко поддалась, Зигфрид и Конан вошли.

В пещере оказалось душно, запашно, жарко и даже светло – последнее обстоятельство обеспечивали мириады самоцветов, светящих, в полном соответствии со своим названием, самостоятельно – ими были густо усеяны стены. При виде этого великолепия Зигфрид едва сдержал вопль восторга. А вот духота, запахи и беспорядок оставили Зигфрида равнодушным. Откровенно говоря, в его горнице было немногим опрятнее. Жара даже порадовала – как ни храбрись он перед Конаном, как ни выставляй себя закаленным ледовитыми ветрами северянином, а за последний, особенно высокогорный день он промерз до мозга костей.
Зигфрид искоса посмотрел на Конана – тот сверкнул ответной улыбкой. Знать, тоже радовался теплу, свету, безопасности.
Да‑да, Зигфрид чувствовал себя в полной безопасности.
Для него Фафнир был чем‑то вроде доброго прапрадедушки народа батавов, его народа – он существовал всегда, как небо и море, он все знает, он не допустит дурного и окажет содействие доброму.
Улыбка Конана успокоила Зигфрида – он хорошо помнил, как злился и возмущался киммериец давеча, когда Зигфрид отдал его меч вместе со своим на сохранение священному ясеню – оба клинка тотчас намертво вросли в его древесную плоть.
Там, возле ясеня, Зигфрид добрых два часа успокаивал беснующегося варвара (тот пытался вырвать свой клинок из плена, разумеется, безрезультатно). Объяснял, что к дракону нельзя с оружием. Такая, мол, традиция, иначе не примет и даже не покажется.
Тогда Конан вроде бы поверил и успокоился – мол, нельзя так нельзя.
Будь Зигфрид повнимательней, он бы заметил, что помимо собственно меча Конан Киммериец всегда носил с собой кинжал.
Там, где ход разветвлялся на два коридора, пути Зигфрида и Конана разошлись. Вниманием киммерийца завладела статуя лежащего Фафнира, изваянная самим драконом из горного хрусталя при помощи когтей и зубов. Статуя стояла посреди просторного зала.
Зигфрид же вдруг явственно понял, как будто даже услышал каким‑то потайным слухом – ему налево.
Он по‑прежнему не испытывал страха, лишь нечто вроде ледяной щекотки в подвздошье, так однажды бывало с ним в церкви на Пасху и дважды, когда он смотрел исподтишка на купальщиц, затаившись в зарослях на берегу.
Соседний зал был освещен кое‑как, зато там пахло… зелеными яблоками. Королевич остановился возле очередной хрустальной скульптуры – это было раскидистое дерево – и с придирчивостью дилетанта принялся ее разглядывать.
– Над этим изваянием я трудился столько же лет, сколько тебе лет отроду, – услышал Зигфрид.
– Кто со мной говорит? – спросил Зигфрид. Его голос дрожал.
– Кто‑кто… скульптор, – мрачновато хохотнул дракон. – Задавай свой вопрос, малолетний сын Зигмунда. Да побыстрее. Меня ждет творчество.
– Хочу знать, какое… будущее… я могу выбрать, – сказал королевич. По непонятной причине его волнение все нарастало.
С минуту дракон молчал. В воцарившейся тишине Зигфрид будто бы расслышал какие‑то звуки (яростные пререканья?), доносившиеся из отнорка, где он оставил своего буйного спутника. «И с кем он там бранится? Сам с собой?!»
Тревожно мигнули самоцветы. Зигфрид лихорадочно перебирал в уме все, что слышал от людей, удостаивавшихся драконьей аудиенции – да‑да, сказывали и про хрустальные статуи, раскиданные по подземному обиталищу, и про чудо‑светильники, и про ложные запахи, упоминали даже странноватую манеру Фафнира подшучивать над посетителями и его нелепые проделки… «Может, как раз сейчас он готовится надо мной… подшутить?»
Однако, дракон уже сменил глумливый тон на безразлично‑деловой и принялся отвечать. Зигфрид заметил, теперь вещий голос доносился откуда‑то из кроны скульптурного дерева, словно дракон, обратившись синицей, глаголал из дупла.
– Тебя ждет судьба Ловца, королевич, – отчеканил Фафнир. – Так написано в книге жизни. Глава двести тысяч восемьдесят шестая, раздел три, второй абзац.
– Кого? Кого судьба?
– Ловца.
– Зверей?
– Для зверей ты слишком высокороден, королевич. Вот послушай же. Король – Ловец Власти, воин – Ловец Отваги. Маг – Ловец Стихий, судья – Ловец Справедливости…
– Понимаю, – сказал Зигфрид, хотя в действительности мало что понимал из‑за волнения.
– Но не всяким Ловцом ты можешь стать. Ой, не всяким… Так… Читаем… Ты можешь стать Ловцом Справедливости…
– Что для этого я должен сделать? – робко проблеял Зигфрид.
– Дабы стать Ловцом Справедливости, иди в Сирмий, ко двору царя гуннов Атли. Галлоримляне брешут о нем, как псы: он, де, людоед, дикарь, животное. Правда же их слов лишь там, где называют они Атли Бичом Божиим. Но в том и справедливость, – говорил дракон, исподволь ускоряя темп речи. – Риторов и легистов Галлии забрал Атли силой. Академики Греции и гностики Азии идут к Атли самовольно, ценя его просвещенное правосудие и стоическую умеренность. Великолепие гуннского двора прирастает лучшими умами рассветной стороны. Найдешь в Сирмии неоплатоника Валентиниана, некогда семь лет пробывшего в плену у свевов. Сможешь с ним объясниться – будешь учить справедливость по Кун Цзы и Катону. Станешь судьей над гуннами и федератами, поедешь в Равенну и Константинополь. Но домой ты уже не вернешься… Хочешь?
«Значит, Ловец Справедливости – это судья…» Жизнь судьи казалась ему до одури скучной (по крайней мере, именно такой она была у единственного известного ему судьи – кузена короля Зигмунда). Вдобавок, пугала перспектива стать невозвращенцем…
– Не хочу! – взволнованно выкрикнул он.
– Не ори, пожалуйста, – попросил дракон скрипучим вредным голосом. – Так… Что тут у нас ниже… Дабы стать Ловцом Стихий, иди в Нибелунгенланд. Если дойдешь – считай себя везучим. В Нибелунгенланде найди Рюдеберг, на Рюдеберге разыщи озеро Нифльзее, Озеро Мрака. Если отыщешь – считай себя счастливым. По озеру плавает круглый корабль, обшитый кожей линдвурмов. Кораблем правит карлик Альбрих. Если он оставит тебя в живых – считай себя избранным. Скажешь Альбриху, что Фафнир ему кланяется. Карлик возьмет тебя в ученики. Через пять лет станешь фюрером над всеми тварями и духами озера Нифльзее. Через пятнадцать лет ты превзойдешь свою природу и сделаешься Ловцом Стихий. К людям ты уже не вернешься. Это второе…
– А дальше? Что там еще? – нетерпеливо переспросил Зигфрид.
Идея учиться на озере ему нравилась – лепет волн, в прохладной вышине – птичьи крики, серебристые рыбы среди гладких камней… Но вот что учителем будет карлик… Карликов он раньше видел только однажды – когда из самой Равенны приезжали жонглеры. Там у них много чего было – зверинец, два сросшихся пупками человека, женщина с бородой…
Тем временем дракон продолжал.
– Если захочешь, можешь стать Ловцом Памяти, королевич. Твой отец вряд ли одобрит такой выбор, но…
– А кто это – Ловец Памяти? Какая это… профессия?
– Ловец Памяти может быть кем угодно. Скальдом, воином, ярлом, берсеркером, магом. Он может быть даже золотарем. Однажды Ловец Памяти подожжет один‑единственный храм или будет распят на косом кресте. Он напишет «Метаморфозы» или сосчитает небесные сферы. И все это совершенно неважно, королевич. Важно лишь то, что он обязательно – обязательно! – запомнится. Войдя в мир, Ловец Памяти останется в нем навсегда. Как луна и звезды. Смерть его неизбежна, но память о нем нетленна. Потому и называется он Ловцом Памяти… Для этого тебе нужно…
Зигфрид задумался. Дракон говорил очень абстрактные вещи. Слишком абстрактные. И, даже не дослушав до конца, что же делать там, в столице нибелунгов Вормсе, куда он должен будет отправиться, чтобы стать Ловцом Памяти, Зигфрид перебил вещего дракона.
– О небеснорожденный Фафнир! Ты рассказал мне, кем я могу  стать. Теперь скажи, кем я должен  стать. Я тебя очень прошу…
– Вот же докучливый малый! – дракон, кажется, сердился. – Просил я твоих родичей раньше шестнадцатилетия тебя ко мне не присылать… По‑хорошему просил… Так нет же! Все не терпится Атаульфу тебя пристроить… Что ты «должен», знаешь только ты, королевич. Выбор – за тобой. Сделаешь, как тебе нравится. При чем тут я?
– А если я не знаю как мне нравится?
– Значит, узнаешь потом, – устало вздохнул дракон. – Не обязательно выбирать сейчас, прямо здесь. Я, между прочим, проголодался, – уже не скрывая раздражения, сказал Фафнир. – Тебя тут учу, одновременно с твоим тупоголовым приятелем из Киммерии – торгуюсь…
«Это с Конаном», – смекнул Зигфрид.
– Ну чего ты застыл как истукан и глазами вращаешь? Представь себе, ты – путник. Перед тобой три дороги. Каждая из них прохожая, широкая. Кстати, все три ведут в одно место, но это, в данном случае, не играет роли…
– Какое место, господин Фафнир?
– Вообще‑то к смерти.
– И что?
– По какой из трех дорог идти, выбрать должен ты.
– А если…
Но в этот момент из соседнего зала, где остался Конан, послышались громкие звуки возни, необычайный стрекот, шорохи и шарканья. Громкие голоса, как и прежде, неприязненно спорили о чем‑то неразличимом. Зигфриду показалось, он узнает боевитый бас киммерийца и глумливую интонацию дракона. Хрустальное дерево, до сих пор сиявшее мягким задушевным сиянием, заметно потемнело.
Зигфриду вдруг стало страшно – но не детским, животным страхом, а чугунным страхом взрослого – он почувствовал: упорядоченный космос драконьего логова начал необратимое превращение в хаос.
Неожиданно статуя погасла.
Помедлив в нерешительности, Зигфрид побрел назад, на звуки.
То, что он увидел, поразило его.
В центре соседнего зала изумрудно светился хрустальный автопортрет лежащего Фафнира – по‑видимому, наконец догадался Зигфрид, мудрый дракон разговаривал с Конаном через статую точно так же, как он разговаривал только что с Зигфридом через дерево, то есть – пребывая в таинственной недосягаемости («а что тут такого – ведь даже жонглеры могут одновременно подбрасывать шары и ходить по туго натянутой веревке!?»). Но все самое интересное происходило в углу зала, где бранились облые тени, в одной из которых можно было признать киммерийца, а в другой… в другой Зигфрид не сразу узнал своего недавнего собеседника, крылатого скульптора.
Фафнир походил на свой хрустальный автопортрет и отчасти на самые крикливые из своих описаний – крапчатая спина, размашистые крылья, покрытые разноцветными перьями – алыми, желтыми, черными. Нескладное туловище рептилии с длинным острым хвостом, морда словно бы птицы… В общем, когда глаза Зигфрида вновь привыкли к темноте, он как следует все рассмотрел.
Причину свары установить было трудно.
Вроде бы Конан желал купить у Фафнира его слюну, обладающую целебными свойствами, а Фафнир не желал слюну продавать и честил киммерийца скупердяем.
Страсти накалялись с каждой секундой. И хотя на благоприятное развитие событий рассчитывать было бы наивно, когда Конан проворно метнулся вперед и в резком выпаде ударил Фафнира кинжалом в морщинистую грудь, это стало для Зигфрида полной неожиданностью.
Это было невообразимо.
Немыслимо.
Непредставимо.
Почти как послать метательный нож в Распятие прямо посреди службы.
Зигфрид закричал и закрыл глаза руками – он был на грани обморока.
Фафнир рухнул на бок и заревел.
Мигом очнувшись от этого неописуемо жуткого звука, королевич бросился к дракону, чтобы помочь ему.
Однако тугая, пульсирующая струя крови, ударив из тела смертельно раненого существа, не только оросила Зигфрида с головы до ног, но и отбросила его далеко назад!
Кровь дракона быстро застывала, оставляя на коже слюдяные корочки. Волосы Зигфрида вмиг стали как стеклянные.
Вот тут‑то королевича и настиг настоящий первородный ужас. Обернувшись к далекому выходу из пещеры, он явственно увидел там, в ослепительном ореоле света, незнакомца в черном балахоне – седенького старика с веслом, испокон века перевозившего новопреставленных батавов с берегов жизни на берега иные – и потерял сознание.
Когда он пришел в себя, пещера была погружена во мрак. Отирая руками с лица и шеи драконью кровь, ожесточенно расчесывая зудящую от этой крови кожу, королевич пополз на свет.
Стоило ему преодолеть треть расстояния, как сзади наметилось смутное движение. Королевич был готов побожиться – это дракон за его спиной встает на ноги… поднимается… да, подымается, чтобы… чтобы погнаться за ним!
Хуже всего было то, что королевич знал: он заслужил смерть. Все, все справедливо! Ведь под видом друга, взыскующего горних истин, он привел вооруженного убийцу.
«Это же каким недоумком нужно быть, чтобы поверить, будто Конан, победитель чудовищ, идет к одному из таких чудовищ побеседовать!» – в отчаянии взвыл Зигфрид.
Вдруг шум драконьих крыльев за спиной затих. И послышался утробный (Зигфриду показалось – предсмертный) рев Конана, переходящий в безумное голошенье.
Случилось неожиданное: эти звуки неким непостижимым образом заменили жертвенную ноту в сознании Зигфрида пафосом всепобеждающей жизненности.
Королевич уверенно встал во весь рост и бегом понесся прочь.
Двумя руками схватившись за ключ, приводящий в движение дверь, он повернул его несколько раз. Вода хлынула на лопасти приводного колеса…
Итак, исполинская дверь медленно замуровывала мирок раненого Фафнира и умирающего Конана (Зигфрид был уверен, киммериец обречен – разве мстительный Фафнир оставит вероломного буяна в живых?!).
Но в тот момент королевич не думал ни о чем, даже о спасении.

Вышло, однако, по‑другому.
Сомнамбула‑Зигфрид беспомощно рыдал от горя и стыда у запертой пещеры, обдирая с платья сверкающую, ломкую слюду – еще недавно она была живой драконьей кровью – когда с той стороны двери послышался сиплый голос Конана.
Голос выкрикивал угрозы и просил о помощи.
Вначале Зигфриду подумалось: мороки, не может быть.
Ведь дракон Фафнир, согласно преданию народа батавов (да и всех соседних народов тоже) – существо бессмертное, чьи земные дни должны продлиться до самого Рагнарека, где ему, Фафниру, уготована архиважная роль. Конан же… в общем, всё наоборот. Разве мог киммериец победить небеснорожденного дракона? Пережить бессмертного?
То, что Конану удалось уцелеть, наполнило сердце Зигфрида чем‑то вроде благоговения – ведь это было чудо.
И хотя Фафнира это чудо было воскресить не в состоянии, Зигфрид согласился подождать возле пещеры пять дней – столько времени требовалось, чтобы резервуар механизма, отпирающего дверь, наполнился водой вновь.
Конан, однако, не проявил той твердости духа, которую предполагала избранная им роль странствующего воина, победителя нечисти.
Не слишком смущаясь обществом королевича, киммериец завывал и жаловался, угодливо взывал к неведомым Зигфриду богам и поносил самого Зигфрида (что было и несправедливо, и неумно – ведь с королевичем была связана единственная надежда Конана на спасение).
Это, как ни странно, еще больше разжалобило королевича – если уж такой герой и везунчик, как Конан, страдает так отчаянно, значит, велики страдания сии. (Однако, другой, взрослый Зигфрид внутри Зигфрида‑отрока, понимал: прожить пять дней без еды и воды смогли бы многие его соотечественники, а у друидов да монахов такие воздержания были в обычае и назывались красивым словом «аскеза».)
Час за часом Зигфрид развлекал киммерийца разговорами, а для трапезы деликатно отошел от пещеры подальше, чтобы не смущать узника своим чавканьем.
Всей душей королевич уповал на то, что трагическое недоразумение скоро разрешится.
Куда там!
Вопреки страстным предостережением снаружи, Конан совершил еще одно кощунство – не выдержав голодного бурчания в своем брюхе, он поужинал волшебным сердцем Фафнира.
И тут началось самое страшное.
В полном согласии с устным преданием народа батавов, потаенное драконье знание, квинтэссенцией которого было пропитано его сердце – знание сложное, кружевное, многоэтажное – проникло в плоть Конана и, быстро растворившись в соках и желчи его крепко сбитого тела, начало исподволь овладевать всем существом киммерийца, по иронии судьбы отродясь ни к каким знаниям не стремившегося…
Зигфрид почувствовал, как на глазах вновь накипают слезы когда там, за дверью, Конан заговорил на языке небеснорожденных драконов.
Теперь вместо хулы и жалоб с уст узника срывались тяжелые, как свинец, слова, заклинающие стихии и сферы.
На поляне перед дверью, где коротал время Зигфрид, начало твориться нечто апокалиптическое – зазеленели, а потом и зацвели дрова, заготовленные Зигфридом для ночного костра, выцветшая трава на поляне налилась вдруг живоносным соком, из нор изошли мыши и пауки, один из которых, самый шустрый и брюхатый, принялся плести серебристую сеть прямо над входом в пещеру. Полил по‑летнему теплый дождь…
Не решаясь уйти далеко, Зигфрид затаился за утесом поодаль (на сей раз он поклялся именем своей возлюбленной Сигизберты, что не покинет отважного горемыку в беде – что бы ни случилось).
Обливаясь холодным потом, он наблюдал, как магические вибрации из‑за двери раздвигают скалы, как в глубине серых ран блещут самоцветные жилы, как тут и там на камнях, на земле, образуются каверны и вспухают зловещие будто бы гнойники, как начинают они, эти крохотные вулканы, изливаться чем‑то химически зловонным, и этих жерлиц уже не счесть, не счесть!
Однако могучие магические преобразования, которым подверглась поляна и ее ближайшие окрестности, не сдвинули с места главное – неподъемную железную дверь обиталища Фафнира.
Сквозь тревожный сон в свою последнюю ночь возле пещеры (Конан как раз сменил регистр стихий и переключился с растительного царства на камни и минералы), Зигфрид слышал, как гудит оправленная обезумевшим камнем металлическая дверь, словно атланты испытывают ее на прочность в ладонях‑наковальнях…
Тогда, ночью, размаянный королевич не нашел в себе сил вылезти из‑под медвежьей шкуры, подбитой войлоком, чтобы посмотреть, как обстоят дела. Но мысленно он уже приготовился стиснуть похудевшего и помудревшего Конана – освобожденного узника – в своих объятиях. (Конечно, он надеялся, что Дар Слова, украденный Конаном у дракона – слова созидательного, разрушительного, волшебного – останется там, в самоцветных лабиринтах, возле алмазно сияющих изваяний, и все будет по‑прежнему: байки о египетских куртизанках, гориллье бахвальство, шутки юмора…)
Молочно‑пасмурное утро все прояснило.
Было очень тихо, только со стороны долины доносился глухой рокот, ничего общего с событиями на поляне, по‑видимому, не имевший.
Зигфрид ополоснул лицо ледяной водой из бурдюка и нехотя побрел к пещере.
Поначалу он не заметил ничего странного – кроме, конечно, тишины.
Сумасшествие природы имело те же приметы, что и вчера (из пробудившихся и окуклившихся гусениц даже вылупились бабочки). Но в целом стало поспокойней.
Пещера как пещера, дверь как дверь. Впрочем, нет. Дверь теперь казалась оплавленной и какой‑то… поржавелой.
Приглядевшись, Зигфрид заметил, что металл как будто вспух изнутри.
Еще минута – и Зигфрид узнал в припухлостях очертания фигуры Конана, его дюжее тело как бы вплавилось в стальную плиту в неистовом прыжке.
В этот же миг Зигфрид понял – в своем порыве к свободе новообращенный Конан‑маг, Конан‑полудракон, почти совершил невозможное. Но «почти» не считается…
«Царствие небесное, вечный покой.»
Присевши на корточки перед барельефом, Зигфрид издал долгий, на вой похожий, стон. Муки совести, жалость, омерзение, тревога – все это варево мортально булькало в его отроческой душонке.
Вот он, итог экспедиции – два трупа и одно прорицание.
А можно сказать и так: два трупа за  одно прорицание.
Что же, славный Фафнир и бедолага Конан отдали свои жизни за то, чтобы контуры его, Зигфрида, судьбы стали чуточку отчетливей?! Выходит, так.
Он вдруг вспомнил, как, вдыхая фальшивый яблочный дух, стоял дурак‑дураком перед деревом, из которого рек дракон‑многостаночник, вспомнил свое замешательство – какую судьбу выбрать – и… прозрел.
Долой сомнения! Вот оно, разрешение всех диспутов! Вот он, решительный аргумент в пользу силы, а значит и правды дракона! Слова Конана – чужие, заемные слова, истинным владельцем которых являлся Фафнир – лишь едва‑едва задели окрестности пещеры, но и этого воровского прикосновения хватило, чтобы Зигфрид понял, что такое быть Ловцом Стихий.
Зигфрид покосился на застывшего в металле киммерийца… Воплощенная сила стихий рвалась из железа к свету. Зримая, весомая, вселяющая трепет.
Отвлеченные категории, судьбы мира, справедливость, были смяты в воображении Зигфрида этой силой, раздавлены, перемолоты в песок. Мысли о ловле чужой памяти и вовсе вызывали недоуменное «гы?» Неужто Ловец Стихий не запомнится всем и каждому своим искусством, своей ошеломительной властью над водой и огнем, деревом и воздухом?
С детским простодушием Зигфрид вдруг подумал, что, будь он Ловцом Стихий, в первый же день мог он вырвать проклятую дверь вместе с ломтями скалы и спасти Конана из узилища прежде, чем тот принялся пожирать драконье сердце. Вот это был бы настоящий подвиг!
Сомнений больше не оставалось. Решение было принято: он отправится к озеру Нифльзее, на выучку к карлику Альбриху, чтобы стать тем, кем киммериец стать не сумел.

Когда Зигфрид добрался до горного края Нибелунгенланд, природа вступала в пору холодов.
По ночам крепчал зазимок – подмораживало землю, подковывало лужи. Почки на озябших деревьях сдвигали чешуйки и предусмотрительно заплывали смолой.
Бывало, по утрам снова начинал дуть южак и на время возвращалась влажная, обожаемая Зигфридом, осень.
Впрочем, по мере подъема вдоль берега горной реки, к перевалу, за которым, уже с той стороны хребта Рюдеберг, лежало озеро Нифльзее, колючие утренники становилось все продолжительней. Зигфрид нервничал.
А что если на Нифльзее нет никакого карлика Альбриха?
Если «круглый корабль», обещанный Фафниром, тот самый, что обшит шкурами земляных змеев линдвурмов, его там не ждет?
И никакой вообще корабль не ждет?
Если Фафнир что‑то напутал?
Вдруг этот загадочный чародей Альбрих взял – и умер? Ведь мог же, если погиб даже бессмертный Фафнир?
Вот о чем думал Зигфрид, меланхолично наблюдая, как быстрые воды реки несут вниз длинные ледяные пленки – гонцов скорого ледостава.
Для тревоги были основания – лошадь Зигфида пала больше недели назад. Рядом с ней пришлось зарыть и большую часть взятой из дому провизии. Оставшуюся еду Зигфрид переложил в переметную суму и теперь волок на себе.
С каждым днем нести суму становилось легче.
Дичи, как назло, не попадалось, если не считать полнотелых по осени волков.
Зигфрид понимал: если он не встретит на Нифльзее Альбриха, на обратном пути он будет вынужден варить в походном котелке суп из своего сапога, заправляя варево, заместо репы и пшена, деликатесными ягодами рябины, сладкими ягодами можжевельника и питательной березовой корой.
Через четыре дня Зигфрид спустился на берег закутанного грязным ноябрьским туманом Нифльзее. Озеро Мрака выглядело как ему и положено – мрачным.
Сбывались худшие предчувствия королевича – ни занюханной деревни, ни эпического круглого корабля, ни одной живой души.
Угрюмо гадая, в какой момент путнику, оказавшемуся в его положении, пристало «пасть духом», Зигфрид забросил переметную суму, облегчившуюся в аккурат на вес нетто, на широкий серый валун, имевший идеально круглую, плоскую вершину, и сам вскарабкался на него.
Оттуда, по мнению королевича, должен был открываться хороший вид.
Листвы на деревьях уже не было, если не считать ржавые одежки невысоких дубов. Природа выглядела недовольной – как‑никак, Зигфрид застал ее за переодеванием.
Зато справа от валуна все было зелено. Брусника, голубика и багульник словно бы нарочно собрались гуртом, чтобы порадовать путника своей невозмутимостью перед лицом близкого снегопада. Зигфрид счел это хорошим предзнаменованием (ведь полянка была справа) и улыбнулся.
Душа королевича исполнилась благодатью. Сидеть на камне было на удивление уютно, незаметно струилось время, ветер увещевал: все будет хорошо.
Даже суп из сапога и березовой коры вдруг показался Зигфриду чем‑то если и не вкусным, то, по крайней мере, временным.
Королевич обнял колени руками и стал прочесывать взглядом озерный туман. Может и впрямь там где‑то корабль?
Зигфрид так засмотрелся, что, когда за его спиной хрустнул валежник, он вздрогнул всем телом от неожиданности.
Под валуном, на брусничном ковре, одетый в штаны и куртку из козьих шкур, стоял человек. Человечек. Росту в нем было как в ребенке семи лет. В руках человечек держал стальной посох, навершие которого венчала блестящая щучья голова. Она вращала злыми глазами.
Сам владелец посоха вид имел в одночасье величавый и отчужденный – и Зигфрид подумал, что обычно так выглядят иноземцы, не понимающие наречия страны, в которой очутились. Да еще, пожалуй, некоторые сумасшедшие.
Голову карлика венчал двурогий колпак сказочного фасона, щедро подбитый изнутри мехом. Из‑за этого колпака создавалось впечатление, что голова у Альбриха величиной с туловище.
– Желаю здравия досточтимому волхву Альбриху! Пусть процветание войдет в твои чертоги! – цветасто, на галльский манер, начал Зигфрид. Вставши на камне в полный рост, он отвесил Альбриху поясной поклон, галантно поясняя: – Дракон Фафнир велел тебе низко кланяться и…
– Бросай эти церемонии к едреной фене. Докланялся уже твой Фафнир, старое болтливое чучело… – глубоким, совершенно не карликовым голосом прервал Зигфрида Альбрих.
– Откуда вы знаете, что Фафнир «докланялся»?
– От одного верблюда, – таинственно заявил Альбрих. – Подай мне лучше руку, чтобы я мог взобраться к тебе.
Зигфрид с готовностью подскочил к краю валуна и встал на четыре. Оказалось – этого недостаточно. Тогда он лег на камень и вытянул вниз руку. Карлик подпрыгнул. Не достал.
Лишь с третьей попытки белая, длиннопалая ладонь Зигфрида повстречалась с морщинистой, волосистой лапкой Альбриха. Карлик гирей повис на руке королевича, обнаружив, кстати, немалый вес.
Втащить Альбриха на валун оказалось задачей непростой – Зигфрид, заморенный недоеданием, вспотел и запыхался. Тем более, что лилипут нисколько не утруждал себя попытками поспособствовать. Мог же в принципе как‑нибудь ловко оттолкнуться посохом от земли, подтянуться на правой руке или хоть воспользоваться пресловутой «магической силой»!
– Выходит, про Фафнира ты знаешь, – переводя дыхание, подытожил Зигфрид.
Королевич был в растерянности – он‑то рассчитывал поразить Нифльзейского отшельника рассказом очевидца, даже пару удачных наблюдений заготовил. А так выходило, что ситуация вступает в следующую, предсказанную покойником Фафниром, стадию:
«Если Альбрих не убьет тебя, можешь считать себя избранным…».
Зигфрид с тревогой воззрился на лилипута.
Оружия, за исключением щучьего посоха при Альбрихе не было. Неужто голыми руками удавит? А может пресловутой «магической силой»?
– И про Фафнира я знаю. И про Конана, дуролома из Киммерии. И про то, что ты ветреный и тщеславный мальчишка, которому довелось омыться в драконьей крови, желаешь ловить стихии… Наверное, в этом она и проявляется – моя легендарная мудрость.
Ирония Альбриха подкупала, но и внушала опасения.
– Послушай, досточтимый Альбрих… Ты ведь, наверное, сейчас захочешь убить меня? – севшим голосом поинтересовался Зигфрид.
– Это еще зачем? – нахмурил брови Альбрих, сосредоточенно почесывая навершием посоха спину между лопаток.
– Чтобы понять, гожусь я или нет.
– Это я уже понял.
– И что? – от невозмутимости Альбриха Зигфриду делалось дурно. В ней королевич подозревал спутницу какого‑то особенно бесчеловечного коварства.
– Как «что»? Выяснилось, что годишься.
– А как? Как это выяснилось? – не унимался Зигфрид.
– Посмотри‑ка вон туда! – Альбрих указал посохом в сторону, где раньше ржавела, шелестя неопавшими листьями, дубрава. – Или хотя бы туда, – Альбрих указал вниз, на полянку, где только что чванился восково‑зеленый брусничник.
Зигфрид проследовал взглядом за посохом Альбриха и едва не потерял дар речи.
Никакого брусничника больше не было. Никакой дубравы.
Он и карлик находились теперь вовсе не на берегу Нифльзее, но среди вод – видимо, того же Нифльзее.
Зигфрид присмотрелся. Берег мреял в мышастого цвета дымке на значительном удалении.
Оторопелый Зигфрид перевел взгляд себе под ноги.
Он больше не стоял на сером валуне с круглой плоской вершиной. Он стоял на круглом плоту, обшитом матово блестящей шкурой с широкими, воронкообразными порами. Кое‑где на шкуре были рассыпаны буро‑розовые бугорки, благодаря которым нога не скользила, даже когда плот заливало водой.
«Кожа линдвурма?» – подумал королевич.
– Она, – подтвердил Альбрих.
– Так это он и есть, «круглый корабль»? – оторопелым взглядом обводя плот, спросил Зигфрид.
– Да. И ты на нем. Если бы ты сел на другой камень, ты был бы уже мертв. Фафнир забыл предупредить тебя об этом. Как когда‑то, давным‑давно, он забыл сказать мне, что у девушки, которую я любил и искал много лет и к которой я по его совету направился, уже имеется муж и трое детей… Потому‑то я и называю его старым болтливым чучелом! Но я отвлекся… Не будь ты избранным, то есть баловнем своей внутренней правды, блуждающие духи, с моего позволения морочившие тебя миловидными ландшафтами, сожрали бы тебя еще ночью.
– Но ведь сейчас только вечер!
– Вечер следующего дня, малыш. Ты взошел на хребет Рюдеберг вчера утром…
Зигфрид не выдерживал такого напора новостей. У него подгибались ноги. Он попросил разрешения сесть.
Его переметная сума, расшитая кустистыми знаками победы, по‑прежнему лежала на краю валуна… то есть, тьфу, плота.
Монотонно плескали волны – сталисто‑серые, с зеленым проблеском. Шуга, так называли в родных краях Зигфрида внутриводный лед, с тихим шорохом терлась о днище.
– А что, Нифльзее скоро замерзнет? Вот уже и шуга… – вскинулся Зигфрид. Ему очень хотелось поговорить о чем‑нибудь, что не имеет никакого отношения к колдовству, духам, прорицаниям, а про обед он спросить постеснялся.
– Нифльзее никогда не замерзает. Я устроил так шестьдесят лет назад. Дух озера пошел мне в этом навстречу. Не то чтобы он такой сговорчивый – просто в кости мне лед проиграл. Когда вода не замерзает, мне гораздо безопасней.
– А что, ты живешь прямо здесь?
– Где это – «здесь»?
– Ну, здесь, на плоту?
– Скажешь тоже! – хмыкнул Альбрих и указал посохом на восток, где маячил островерхий остров. – Я живу там. А на обед у нас сегодня черничный кисель и пирог со свиными потрохами.

Прошло полтора года. Зигфрид сносил четыре пары сапог (две из четырех попросту стали ему малы), вытянулся и раздался в плечах.
Его черные волосы доставали теперь до пояса.
В области магических умений королевич тоже подрос и был практически готов к переводу в продвинутую группу. Например, он совершенно искоренил в себе привычку рефлекторно смаргивать, каковая, по уверениям Альбриха, являлась основным препятствием к овладению «правильным зрением».
Он обзавелся талисманами.
Не теми деревянными пластинками с вырезанными на них упряжками счастливых рун, какие можно взять за две лисьи шкурки или получить в подарок от расчувствовавшегося епископа. Но настоящими талисманами Ловца Стихий.
Талисманы были невзрачными, нерукотворными и, как правило, малохудожественными. Искать и находить их Альбрих учил Зигфрида несколько месяцев. Через полтора года у Зигфрида была целая коллекция.
Однажды Альбрих затеял восхождение на снежную вершину, что звалась Кошачьей Головой.
В окрестностях Кошачьего Носа Зигфриду стало дурно. Как выразился Альбрих – «захеровело». Королевича рвало. Кружилась голова. Ноги его стали ватными. Легкие работали как кузнечные меха, но проку было мало – Зигфрид чувствовал, что задыхается. Зверски мерзло лицо, которое Зигфрид непредусмотрительно выбрил. Даже в варежках коченели руки.
Альбриху же было хоть бы хны – его выносливость и невозмутимость иногда вызывали восхищение Зигфрида, но чаще королевича раздражали. На Кошачьем Носу имело место второе.
– Не пойму, кому вообще нужны эти подвиги! – проворчал Зигфрид, утирая тыльной стороной ладони свои губы, испачканные рвотой. Вещество стремительно леденело.
–Уж точно не мне, – ухмыльнулся Альбрих.
– Но и не мне! Из того, что я пришел к тебе, чтобы ты учил меня о стихиях, не следует, что я должен околевать в этом сугробе!
– Хороший признак – мой Зигфрид начал психовать, – Альбрих довольно потер руки, облеченные в грубые рукавицы. Вступать в полемику на предмет, что из чего следует, он, как обычно, не стал. – Когда ты начинаешь кочевряжиться – это значит мы у самой цели.
– До твоей цели еще полдня подъема, – угрюмо сказал Зигфрид, с тоской глядя вверх на Кошачье Ухо. Вокруг него вились хищные серые вихри.
– Это до твоей  цели. Потому что твоя цель – это вершина. Как и многие недалекие люди ты мыслишь вершинами и безднами. А я мыслю пользой, – поучительно заметил Альбрих.
– И в чем тут польза? Ни растений, ни минералов, снег один…
– Потерпи.
Зигфрид все‑таки послушался. Он уже заметил – хотя каждый шаг и представляется нестерпимо трудным, последним, предсмертным, но вот ты делаешь его, делаешь другой и даже третий, а смерть от усталости и перенапряжения все не наступает. Что это значит? Что есть еще скрытые резервы? Что человек по природе своей нытик?
Они дошли до нижней оконечности Кошачьего Глаза. И тут в затылок Зигфрида вонзилась дежурная ледяная игла толщиной с морковь, желудок вновь съежился спазмом. Королевич остановился.
– Всё! С меня довольно! – заявил он и скинул наземь рукавицу. Наугад зачерпнул горсть нелепкого снега и поднес ее ко рту, не столько для утоления жажды, сколько для предупреждения рвоты. – Сам иди, если хочешь.
– Я там был полдюжины раз.
– Обновишь впечатления. А потом расскажешь, прекрасна ли Кошачья Голова в закатный час, вьют ли там гнезда грифоны, водятся ли энфилды? В общем, я с радостью послушаю. В тепле …
– На Кошачьей Голове, малыш, водятся одни талисманы.
– И где, где талисманы?
– У тебя в руках.
Зигфрид опустил глаза. В его левой руке застыл, исподволь обжигая краснеющую кожу, снежок. Цвет у снега был желтоватый, с золотинкой. И первой реакцией Зигфрида было этот снежок выкинуть – какой‑то горный барс тут, понимаешь, нассал, обходя дозором владенья свои, а он, дурак, зачерпнул не глядя, да еще и собрался это  облизать…
– Фу! – брезгливо фыркнул Зигфрид.
Но тут Альбрих быстро‑быстро пробормотал слова, значение которых Зигфрид, к собственной гордости, уже знал – Альбрих каждый раз обращался так к найденным талисманам.
«Отзовись, твой хозяин пришел», – пробормотал карлик.
Снежок в руке Зигфрида вспыхнул на миг портативным зимним солнышком, но вскоре угомонился, искрясь все неохотней, пристыженный кислым видом королевича.
– Хорошо, что ты не успел его выкинуть – он мог бы обидеться, – резюмировал довольный Альбрих. – Теперь можно возвращаться.
– Так ведь он растает… – сказал Зигфрид скептически.
– За это не бойся. Он растает, когда наступит последний день королевича Зигфрида.
– А это скоро? Скоро он наступит? – королевич и сам испугался своего вопроса – а вдруг Альбрих и впрямь знает точную дату? И сейчас ка‑ак скажет!?
– Если будешь ныть на спуске, можешь считать, что он наступит прямо сегодня, – бросил Альбрих через плечо и с ловкостью марала поскакал по камням вниз.

Иногда к Альбриху приезжали гости – люди и не люди.
Эти дни Зигфрид любил больше всего, ведь Альбрих освобождал его от учебы – от теогнозии, космогнозии и физеогнозии.
От Чисел, Форм и Сил.
И от физкультуры – закаляющих бр‑р‑р‑купаний и прыжков. От дыхания огня и дыхания приносящего благо. От нечеловеческих танцев на коньке крыши и от гимнастик, после которых, случалось, ныли не только мышцы, о существовании которых ты раньше не подозревал, но даже и бесправные, тишайшие внутренние органы.
В эти дни Зигфриду разрешалось надевать красивую одежду.
Королевич пользовался своим правом с упоением. Во время приступов воинствующего аскетизма, что, бывало, находили на него во время сухих голоданий (они были прописаны ему Альбрихом дважды в лунный месяц во искупление вины в гибели Фафнира и смерти Конана), это упоение казалось Зигфриду постыдным.
Роскошной, златотканой одежды в обиталище Альбриха, предпочитавшего шелку и бархату самодельный балахон из козьих шкур, были полные сундуки.
Многие пациенты Альбриха в благодарность за лечение дарили карлику парадное платье или штуки сукна. Большинство гостей Альбриха являлось его пациентами.
Между тем, прибегнуть к помощи доктора Альбриха мог не всякий – ни корова, ни волчица до скалистого острова в сердце Нифльзее просто не доплыли бы. Но зато уж те, что добирались до Альбриха, страдали обычно не циститом и не конъюнктивитом.
Крылатый бык Войнемен, принимавший на время визитов на остров вид не обремененного интеллектом мужичка с квадратным лицом гладиатора, страдал, как объяснил Альбрих, «раздвоением эфирной природы». Вследствие этого раздвоения, два из трех дней Войнемен был совершенно невменяем. Не узнавал родню, насиловал женщин и скотину, третировал жителей далекого южного города Ур, которому издревле покровительствовал. Сжигал посевы своим раскаленным дыханием, рушил плотины…
Болезнь Войнемена была неизлечима.
Альбрих помогал несчастному рекомендациями. Они сводились к тому, чтобы два из трех дней проводить анахоретом в укромном святилище, устроенном в честь крылатого быка набожными жителями далекого южного города Ур.
Войнемен многословно благодарил Альбриха и довольный возвращался на свои юга. А через три месяца приходил снова, хмурый и нервный, чтобы получить те же самые советы.
– Просто ему у нас нравится! – пояснил Зигфриду Альбрих.
Другой завсегдатай Нифльзейской санатории, сильф Соере, страдал от неразделенной любви. Да так отчаянно, что на время даже терял способность летать.
Объекты у этой неразделенной любви были все время разными. И, как правило, к народцу сильфов не принадлежали.
Только на памяти Зигфрида, Соере угораздило влюбиться в земную женщину, жрицу Фрейи, в русалку с Нормандского побережья, в растение вербену, чей дух принимал для потехи женоподобное обличье на празднике летнего солнцестояния в краю бриттов, и в Царевну Лебедь из далеких северо‑восточных земель.
Для ловеласа Соере, который не считал обязательным принимать форму‑человек для визитов к Альбриху, будучи неоправданно высокого мнения о своей настоящей изломанно‑хрупкой, скрипучекрылой, длинноухой и вдобавок полупрозрачной личине, у Альбриха всегда был наготове золоченый бидончик с вязким приворотным эликсиром.
Варево имело цвет птичьего помета и приблизительно такой же запах.
Видимо, эликсир действовал исправно – стал бы иначе Соере прилетать за ним из своей Британии?
Всякий раз Соере считал необходимым сетовать, что магическое средство влияет на женщин как‑то не так. То чересчур медленно, то не на ту, а временами вместо взаимности обеспечивает лишь учащенное мочеиспускание.
Зигфрид очень любил слушать гостей. Прислуживать за столом ему было в радость.
От них королевич узнал о великом и ужасном мире за горами не меньше, чем из ученых наставлений Альбриха.
Низложенные цари, приползавшие к Альбриху за новой пиар‑программой в сопровождении своих преданных сивобородых жрецов, не хуже Экклезиаста растолковывали Зигфриду скоропортящуюся природу глории мунди.
Рассорившиеся с музами поэты, которые изредка приходили к чудесному Нифльзее, чтобы зачерпнуть флягой вдохновения (ведь и впрямь там, в глубине озера, бил животворный ключ), научили Зигфрида ценить свои скромные дары.
Саламандры, гномы и сильфы, с их мелочной гордыней и копеечными страстишками крепостных в царстве Природы, утвердили Зигфрида в мысли, что быть человеком – почетно и сладостно.
А когда в доме на острове кто‑то из страждущих умирал, Зигфрид опрометью бежал в свою каморку за очередным уроком. Он доставал стеклянный ларец, где с некоторых пор покоился золотой снежок с Кошачьей Головы, и, под грузное туканье сердца, высматривал, не тает ли.
Любопытное дело, кто бы ни умирал, Зигфрид не испытывал жалости. Альбрих говорил: после купания в крови дракона душа Зигфрида ороговела.
Слушая гостей, королевич и сам запомнил множество историй – поучительных, душераздирающих, смешных. Но его «короночкой» оставалась история о Фафнире и Конане. Ведь была она одновременно и поучительной, и душераздирающей, и смешной. Зигфрид рассказывал ее всем подряд месяца три, пока не надоело.
Пациенты Альбриха реагировали на историю очень живо. Еще свежа была память о баснословных подвигах Конана из Киммерии. Практически все уважали затворника‑Фафнира. Хотя попадались, конечно, оригиналы, наподобие существа, которое Альбрих звал Тополем. Но таким, как Тополь, даже имя вождя гуннов Атли ничего не говорило…
Тополь был со всех сторон особенным.
Поначалу Зигфрид счел его духом дерева, принявшим форму‑человек для облегчения коммуникации с мудрым карликом.
Но Зигфрид ошибся. Все было с точностью до наоборот.
Кому же не известны истории о детях, воспитанных волчьей стаей? О ромулах и ремах, которые, перекантовавшись в волчицыных сосунках, в десять лет неспособны назвать себя, зато прекрасно перемещаются на четвереньках, охочи до несвежего мяса и виртуозно вычесывают блох? О маугли, для которых Библия равна кулинарной книге, а кулинарная книга – соломе, в том смысле, что все три не пригодны в пищу?
Таким был и Тополь. Но воспитан он был не волками, а деревьями.
Как получилось, что родители оставили годовалого малыша в чаще, история умалчивает. Может, были выпимши. А может не решились умертвить чадо своими руками, понадеялись на лесную нечисть.
Однако ребенок выжил, окреп и повзрослел – липы и клены колдовского леса Оденвальд взяли его на свое иждивение.
Княженика и земляника, голубика и клюква, черника и малина питали малыша с июня по октябрь. Лещина и грибы скрашивали холодную осень. Всю зиму, подобно своим лиственным собратьям, ребенок спал в дупле пятисотлетнего дуба, зарывшись в листья и сухую траву. А в марте просыпался, чтобы испить бодрящего березового сока.
Волчьи дети видят волчьи сны. Тополю снились грибные дожди и блудливые весенние ветры.
С тех пор, как Тополю исполнилось десять, спал он исключительно стоя…
Однажды Зигфрид заметил Тополя на берегу Нифльзее. Руки его были подняты к небу и замкнуты над головой в древнем молитвенном жесте, образуя некий контур кроны.
Безмятежный и отчужденный, Тополь стоял на одной ноге, поджав другую к внутренней стороне бедра. И хотя позу он не переменял битых три часа, ни одна мышца его тела не дрожала утомленно. Глаза Тополя были широко открыты. Походили они, кстати, на желуди – и цветом, и отсутствием выраженного света заинтересованности происходящим, каковым лучатся глаза людей и домашних животных.
Человеческое было Тополю глубоко чуждо.
Опечалившись, он садился на корточки и начинал мести по земле расслабленными, как плети, руками – ни дать ни взять плакучая ива на ветреном берегу.
Безобидный Тополь рождал в Зигфриде брезгливую антипатию, королевич его сторонился.
От общества же некоторых других гостей Зигфрида ограждал Альбрих. В таких случаях Зигфриду бывало нелегко сдержать гнев, ведь он так любил новые знакомства.
– Что это был за господин сегодня утром?
– Не твоего ума дело, малыш. К общению с такими господами ты еще не готов.
Обращение «малыш», а главное обидный тон, которым вся эта тирада была произнесена, возмутили гордеца Зигфрида.
– Почему ты всегда стремишься меня оскорбить? – воскликнул королевич. – Почему ты все время меня вышучиваешь? Называешь «малышом»?
– Твои родители короли тебя избаловали, – дружелюбно пояснил Альбрих. – Ты привык, что тебя уважают просто так. За то, что ты Зигфрид, сын Зигмунда. Для молодого мага это вредная привычка. Поскольку духи и стихии не будут уважать тебя просто за то, что тебя родила королева. Их уважение нужно заслужить.
– А если я не заслужу?
– Тогда они сожрут тебя.
– Ты когда‑нибудь видел, чтобы крысиной стаей верховодил цыпленок? – вставила слово щука‑с‑навершия‑посоха. Альбрих велел ей заткнуться, легонько шлепнув по темечку.
– И все равно, если бы ты обращался со мной по‑человечески, я любил бы тебя как родного отца. А так – извините, – буркнул Зигфрид. Он очень рассчитывая задеть Альбриха.
– Учителя бывают двух видов, – на сей раз пучеглазое лицо карлика было серьезно. – Первые – это учителя, которых любят ученики. Вторые – это учителя, ученики которых вырастают самостоятельными и сильными. Мне не нужна твоя сыновняя любовь. И чья‑либо еще любовь мне тоже не нужна.
Зигфрид мучительно обдумывал услышанное.
Он часто ссорился с Альбрихом (то есть бывал с ним непочтителен). Он нередко дулся на Альбриха и в сердцах честил его «кочерыжкой». Однако он был уверен, что Альбрих ему как минимум симпатизирует, раз уделяет ему так много времени, кормит его, охраняет… Наконец Зигфриду показалось, что он нащупал ответ.
– Послушай, Альбрих, Фафнир говорил мне, что когда я стану Ловцом Стихий, то со временем превзойду свою человеческую природу. Это значит, со мной тоже когда‑нибудь будет так? И я тоже не буду нуждаться ни в чьей любви? – тихим голосом спросил Зигфрид, его голубые глаза невольно увлажнились.
– Если, – запальчиво пискнула щука, но, поймав сердитый взгляд хозяина, застыла, словно неживая.
– Что – «если»? – гневливо передразнил тварь Зигфрид.
– Ты забыл добавить слово «если», – пояснил Альбрих. – Если  ты сделаешься Ловцом Стихий, если  превзойдешь свою природу, ты станешь подобен мне.
Альбрих говорил еще долго. О том, что не нуждаться в любви и быть черствым, бессердечным злодеем – не одно и то же. О том, что любовь – это клей, который стягивает части мира вместе. Что деятельно нуждаются в дополнительных порциях этого клея только люди неполноценные, которые плохо склеены сами. («Всякие педофилы, некрофилы и вампиры», – уточнила щука.) Что нормальным людям, если они не собираются размножаться, хватает той любви, которая растворена в воде и воздухе.
Тогда Зигфрид впервые позволил себе усомниться в правильности выбора, сделанного на Гнитайхеде, у пещеры.

Прошло еще два года.
Зигфрид покончил с ботаническими и зоологическими премудростями и находился на дальних подступах к королевству сновидений.
В его активах теперь числились наречия некоторых животных. Из языка птиц он по‑прежнему знал немногое, например, что февральское синичкино «ци‑ци‑би!» означает «ну и фигня!»
Он самостоятельно изловил и подчинил своей воле духа горного источника и научился виртуозно начищать салом парадные сапоги Альбриха.
Зигфрид много чего прочел. Впрочем, магические книги теперь казались Зигфриду скучными. Он даже сложил сожалеющее двустишие:

Магические книги
Лишены интриги

Обнаружив сундук с римскими и греческими сочинениями, Зигфрид с упоением проглотил их все.
Интриги в них хватало.
Над «Сатириконом» Зигфрид нахохотался до икоты. А над «Повестью о самоубийстве двух влюбленных, разлученных своими родителями» даже всплакнул украдкой в подушку.
Рыдая о судьбе влюбленных, он плакал и над своей бесчувственной, безлюбовной судьбой тоже, хотя и не дерзал себе в том признаться. Впрочем, когда в его опочивальню пробрался первый рассветный луч, душевное равновесие королевича уже было восстановлено крепким сном. А когда Альбрих позвал завтракать, влюбленных королевичу было больше не жаль. В конце концов, ведь это же все вымысел, так?
Обнаружив душевную перемену, Зигфрид решил, что стал циником.
Правда, приятную, взрослую циническую уверенность в себе несколько поколебало известие, которое принес на Нифльзее сильф Соере. Скончалась старшая дочь главного советника Зигмунда, дивная волоокая Сигизберта.
Год назад Сигизберта вышла замуж по сговору за одного идиота из вождества хальвданов. А с месяц назад умерла родами, не сумев разрешиться первенцем.
Печаль буквально сокрушила Зигфрида.
Каждое из обстоятельств рассказа Соере рождало в Зигфриде горестную бурю – что Сигизберта, что вышла замуж, что за хальвдана, что умерла, что родами, что родами первенца…
– А ты что думал, ты уедешь, а она будет тебя дожидаться? Будет хранить девственность, памятуя детские клятвы, которыми вы обменивались, озорничая под пиршественным столом? – Альбрих беспардонно вклинился в страдания Зигфрида.
– Ничего я не думал! – прошипел королевич.
– Ага… Ты будешь постигать науки, а там, в твоем Нидерланде, время остановится?
– Отстань от меня, сделай одолжение! И вообще, откуда ты знаешь о клятве под столом? А‑а, впрочем, ты всегда все знаешь! Это уже начало мне надоедать!
– Подумаешь, какой утонченный! Уж не римлянин ли? С виду вроде нет – волосы длинные, штаны, буты, амулет на шее. А послушаешь тебя – так прям Гораций, Проперций и Катулл в одном флаконе! Даром что в крови Фафнира искупался!
Зигфрид громыхнул дверью.
Смерть Сигизберты будто бы провозгласила: теперь ему, Зигфриду, совсем некого любить, даже задним числом – в своих воспоминаниях.
В тот день королевич дал себе зарок возвратиться в домик на острове как можно позже – пусть бестактный карла поволнуется, попереживает.
Он отправился в горы и долго бродил там, голодный и неприкаянный, разводя про себя всякую‑разную философию.
Именно тогда на поляне возле родника Зигфрид увидал чудной стати буланого коня.
Конь был расседлан и не взнуздан, но заблудившимся совершенно не выглядел.
Его грива и хвост смотрелись ухоженными, упругие бока лоснились, словно были только что любовно вычищены хозяином. Конь дышал тяжело и выглядел разгоряченным, что в общем‑то намекало на присутствие поблизости всадника. Может, почистил скакуна и отлить пошел?
Зигфрид затаился и на всякий случай вынул из ножен кинжал. Увы, мирным людям, из бронепоезда на запасном пути, близ Нифльзее делать было нечего. Большинство же пациентов Альбриха предпочитало менее тряские способы превращения времени в пространство, нежели путешествие верхом. Например, ковры‑самолеты.
Но листы не задрожали, ветви не раздвинулись. Птица не вспорхнула из‑под ноги загадочного пришельца.
Зигфрид втянул воздух левой ноздрей, но отдушки кисленького человеческого пота не почуял. Гм…
Королевич попытался было подружиться с красавцем‑конем, но тот, возмущенно сверкнув огневыми очами, пронзительно заржал и бросился в чащу, высоко задрав хвост.
Через две недели королевич встретил буланого снова.
Вопреки здравому смыслу, конь производил впечатление непуганого и довольного жизнью. К счастью, у Зигфрида имелось яблоко. Этого оказалось достаточно для первого знакомства. Затем яблоки, морковь и мешочек с солью стали завсегдатаями походной торбы королевича.
Он нарек животное Умбоном – у коня была странная собачья привычка бдительно топырить правое ухо, трусливо прижимая к голове левое. Правое ухо при этом походило на конусообразное навершие щита, которое, собственно, «умбоном» по науке и называлось.
Ехидный Альбрих называл коня «Бумбоном».
Хорошими манерами конь не отличался – не прочь был укусить, козлил, осаживал. Любил, как бы невзначай, наступить Зигфриду на ногу. Да и уходил обычно по‑английски, не прощаясь.
Мысли коня были сумбурными и рассыпчатыми, как крупа…
Но Зигфрид не успел подружиться с буланым как следует – на остров снова понаехали гости.
От забот было не продохнуть. С раннего утра отовсюду неслось «Зигфрид, это и есть фосфорная мазь? А почему она не светится?», «Зигфрид, эта книга не открывается! Я уже ее и кочергой пробовал, и ножом…», «Зигфрид, куда подевался Альбрих? У меня режутся новые крылья!»
Только за ужином Зигфрид позволял себе расслабиться. Тем более, для гостей Альбрих выставлял травяное вино вкуса необыкновенного. Это вино развязывало языки патологическим молчунам и было способно натянуть улыбку даже на мимически импотентную харю Каменного Гостя. Зигфрид не решался спрашивать, из какой травы производят сей нектар. Ибо опасался, что станет приготовлять его сам, втихаря. А там и спиться недолго.
После ужина наступало время рассказов и историй.
Однажды, ненастным вечером, гном Рунгурт, пришедший к Альбриху за быстрым исцелением от чахотки, поведал Зигфриду, менестрелю Парису и великану Буилю (тот переживал кризис среднего возраста, ему было восемьдесят два) подлинную историю благородного Геверлина.

Подлинная история благородного Геверлина 

Молодой Геверлин ехал через лес Мюрквид на собственную свадьбу. Не в добрый час, видать, он выехал, поскольку встретил по дороге молодого Короля Осени – стояло начало октября.
Король Осени, прекрасный юноша с золотыми волосами, спускающимися до самой земли, сидел на троне из багряных хризантем и желтых кленовых листьев, в окружении лесных фей с равнодушными глазами.
Лицо свое Король закрывал веером, каковым служила ему пятипалая лапа конского каштана. Одежда же его была соткана из переливчатых летучих паутинок.
Ослепленный благородством осанки и красой лица Геверлина, Король Осени попросил юношу спешиться и подарить ему поцелуй.
Геверлин, будучи молодым человеком незыблемых моральных устоев, с негодованием отказался. Ибо где как, а в тех землях мужчины с мужчинами не лобзаются.
Король Осени посулил Геверлину богатые подарки, если тот удовлетворит его мелкую блажь, ведь и впрямь ничего такого тут нет – всего‑то один поцелуй.
Но Геверлин снова сказал «нет», говоря: «Поспешаю домой, к невесте, которая меня дожидается!»
Тогда Король Осени прибег к последнему средству.
Он отнял от себя веер и показал Геверлину свое прекрасное, сияющее лицо, спрыснутое веселой медью веснушек. Его кожа казалась теплой и шелковой, словно полдень в разгар бабьего лета. Его ясные глаза цвета ноябрьского неба сияли пронзительным чувственным соблазном. Его губы были чисты и свежи, словно октябрьские зори.
«Неужели я не хорош для тебя?» – спросил Король Осени.
Геверлин спешился и уже было решился исполнить просьбу короля, но тут одна из низших лесных фей едва слышно прыснула в кулачок. И спрятала застыдившийся нос в живых волосах стоящей рядом Госпожи Феи Орешника.
Отчего она прыснула – Бог весть. Может вспомнила смешной случай, а может товарка пощекотала ее украдкой. Но только Геверлин зарделся и враз переменил свое решение.
Он живо вскочил в седло, оборотился к Королю Осени задом и понесся сквозь багряный чащарник к своей суженой.
Король Осени очень рассердился, ведь и впрямь никто до этого не поступал с ним так.
«Что ж, назначаю тебе всегда помнить меня, Геверлин!» – громко крикнул он вослед удаляющемуся всаднику и взмахнул своим каштанным веером.
Вскоре Геверлин возвратился к невесте.
Сыграли свадьбу. Музыканты трубили в трубы, били в барабаны. Родичались подвыпившие гости, а миловидная невеста отплясывала последние танцы своего девства.
За всем этим Геверлин почти позабыл о Мюрквидском лесе. Ему даже начало казаться, что никогда не видел он трона из листьев, не видел фей с равнодушными глазами. На дворе стояло первоосенье – тихо облетали черемухи и рябины, георгины задумчиво клонили долу свои неумные яшмовые головы, алели кусты боярышника.
Казалось бы, совсем скоро начнется ненастье, затем выпадет снег и метелица унесет с собой все дурные воспоминания.
Вскоре отлетели птицы. Оголились деревья, зарядили дожди. В воздухе повис запах листогноя. Так продолжалось много дней, но только зима никак не наступала.
Не выпал снег и через месяц.
И через два на поля Геверлина, где требовательно зеленели озимые, не легло ни одной снежинки. И так же через три.
В двух днях пути от владений Геверлина уже синели среди проталин пролески. В лесах же Геверлина все еще можно было сыскать черный груздь и серую рядовку.
И даже епископ ничего не мог поделать с этим, ведь и впрямь есть вещи, неподвластные епископам.
Когда по берегам ручьев зацвел шиповник, дружинники Геверлина прокляли своего господина и ушли искать другой доли. (Крестьяне – те предали Геверлина еще раньше – когда у соседей начался весенний сев.)
Последней покинула Геверлина его суженая – родители забрали ее домой, словно и не было никакой свадьбы.
Что оставалось Геверлину? Он вернулся в Мюрквидский лес со сворой тощих гончих псов. В его руках был меч, а на его устах – хула.
Он хотел вызвать Короля Осени на поединок, а может надеялся, что тот простит его?
Геверлин искал Короля Осени и его фей тридцать дней и три года. Говорят, и сейчас он бродит среди Мюрквидских елей – одичавший, опустившийся, подурневший. Другие же говорят, будто Геверлин удавился, не дождавшись сентября.

– Голубень какая‑то, – неприязненно процедил великан Буиль, когда гном окончил свой рассказ. С презрительной миной он откинулся на спинку гигантского стула, склепанного Альбрихом специально для него из двух топчанов, и узлом завязал на груди свои ручищи, каждая величиной с бревно. Голова его почти касалась потолка трапезной.
– А чего? По‑моему, очень романтично! И с оттенком высшего значения! – одобрительно отозвался менестрель Парис, полукровка‑сильф с широкими взглядами на вопросы пола, полемически подергивая плечом.
– Я и сам все эти мужские нежности ненавижу. Однако в истории моей все чистая правда! – проворчал гном Рунгурт.
– История Рунгурта правдива с любой точки зрения. Если и не было никакого Геверлина, правдива мораль, которую история содержит: высокие сущности требуют почтения и жестоко наказывают гордецов, – высказался Альбрих, назидательно глядя на Зигфрида.
– В общем, мог бы и уважить Короля Осени. Не велик урон! Как подумаю, какими милостями Король мог бы осыпать этого простофилю за один какой‑то поцелуй! – мечтательно пропищала щука.
– Ты, мамаша в своем прежнем воплощении не иначе как шлюхой была. Логика у тебя такая… шлюховатая! – загоготал над своим прозрением Буиль. (Что до истории, он был на стороне целомудренного Геверлина.)
– А ты, Буиль, с твоей‑то  логикой, не иначе как среди барышень константинопольских воспитывался. Умри – но не давай поцелуя без любви! – перекривляла Буиля щука.
В общем, согласия в товарищах не было.
Атмосфера накалялась – еще чуток, подумал Зигфрид, и менестрель полезет на Рунгурта с кулаками, а Буиль скрутит Альбрихов посох в уроборос.
Расточая примиряющие улыбки, Альбрих снова разлил вино и попросил Зигфрида рассказать свою историю.
Для королевича предложение Альбриха стало неожиданностью. Поначалу он даже думал отказаться – сколько можно‑то? Но благоразумие взяло верх. Он понимал: случись драка, Буиль попросту разнесет их домик в щепу. Даже если он просто встанет во весь рост, придется ремонтировать крышу…
Кое‑как собравшись с мыслями, королевич начал:
– Однажды я, а со мной – Конан, прозванный также варваром из Киммерии, отправились на остров Гнитайхед, к вещему дракону Фафниру. Я шел за советом, Конан якобы тоже, хотя на самом деле его интересовало совсем другое – ему хотелось пополнить список поверженных им чудовищ. В сущности, он шел на охоту…
Слушали Зигфрида плохо – великан то и дело басовито сморкался.
Гном с детской неутомимостью забавлялся расписной деревянной ложкой – ставил ее на попа, хотя было ясно – пустая затея.
Картинно заложив ногу за ногу, менестрель Парис полировал ногти лоскутом замши. Каждый раз, когда глухо брякалась ложка, Парис возмущенно шипел.
Зигфрида все это здорово смущало – он успел привыкнуть к успеху у слушателей. Королевич сделал попытку подбавить жару, артистично изобразив Конана, уплетающего сочное драконье сердце. Но никто даже не улыбнулся.
«Горазд кривляться! Мораль давай!» – потребовал невежественный гном.
Зигфрид едва нашел в себе силы скруглить свой сюжет.
– …И тогда я понял, – Зигфрид патетически возвысил голос, – Конана Киммерийца сгубила не гидравлическая дверь, а его пороки, имена которым неверие, невоздержанность и гордыня…
Не дождавшись аплодисментов, королевич сел и с наслаждением опрокинул свою чарку.
Гробовое молчание.
И Парис, и Буиль, и Рунгурт – все трое, и Зигфрид это знал – слушали сагу о Конане и Фафнире впервые. И тем не менее, лица у них были постными, скучающими. Словно находились они не на дружеской пирушке, а на тризне непонятно чьего деверя.
Альбрих – тот и вовсе спал, прислонив посох к стене.
– Слушай, Зигфрид, а кто такой этот Конан? – спросил наконец Парис, прилежно морща свой богемный лоб. – Имя знакомое… Варвар из Киммерии… Хм… Рунгурт, может ты подскажешь?
– Без понятия… Ты мне лучше скажи – кто такой Фафнир? То есть понятно, что дракон. А что он вообще хорошего сделал?
– Да что‑то такое… Вроде, лет сто назад умер, – не то предположил, не то констатировал великан.
– Ты что, задом слушал, Буиль? Его убили, когда Зигфрид маленький был!
– Нет, ну с Фафниром хоть что‑то ясно. А вот с Конаном… Конан‑Конан… Помню, рассказывали про какой‑то подвиг… Еще покойная королева Фредегунда была замешана… – тужился Парис.
Королевич побледнел. Финальной, всепобеждающей жутью забвения дымился этот вялый разговор. Дым был лишен цвета и запаха – как и само забвение.
Зигфрид знал: самым громким подвигом Конана считалось спасение королевы Фредегунды из лап распоясавшегося морского змея, похитившего несчастную прямо с морской ладьи. По иронии судьбы, перипетиями этого спасения Конан ездил по ушам, когда они поднимались на Глёрбьёрг.
Зигфрид знал и другое – при дворе королевы Фредегунды менестрель Парис подвизался уже две дюжины лет. Но как, как в таком случае Парис может не помнить  колоритного мужлана Конана, если даже в соседнем Нидерланде только о нем тогда и судачили?
Ведь Парис наверняка сложил к случаю балладу о геройском Киммерийце и добронравной Фредегунде! Сколько раз он исполнял эту балладу на пирах, типа «прекрасной незнакомке за дальним столом посвящается…» ? Сто? Двести? Двести пятьдесят?
Как  Парис мог забыть о Конане?
Как Рунгурт мог забыть о Фафнире, с которым народец гномов связывали особо доверительные купи‑продайские отношения? Ведь этот Рунгурт наверняка не раз и не два сам ходил к Фафниру обменивать крольчатину на самоцветы, тем более, что морем до Гнитайхеда от родных пещер Рунгурта всего‑то неделя под парусом?
Как о Фафнире мог забыть великан Буиль, этого самого Фафнира троюродный брат по линии отца, Хрейдмара?
О чем же они тогда вообще в состоянии помнить?
Зигфрид сжал кулаки в бессильной злобе.
Что же это получается? Вот ты спасаешь людей от морского гада, лечишь их от золотухи или волчанки, окормляешь их духовно, а то и просто великодушно выслушиваешь их бредни. Вот ты миришь два враждующих царства, убиваешь людоеда, терроризировавшего хутор, или вымаливаешь у Всевышнего дождь в разгар засухи.
Все это делаешь ты, герой.
Тебя носят на руках, тебе жалуют землю и золотые браслеты. Первейшие красавицы норовят всучить тебе цветок своего целомудрия. Но вот ты умираешь. Проходит три‑четыре несчастных года и…
– Вспомнил! Есть! – менестрель жеманно шлепнул себя по лбу холеной ладошкой. – Вспомнил этого Конана! Такой блондинчик был вертлявый, лучник. Стрелял, как бог! Помнится, мог, стоя на одном берегу Мозеллы, попасть в яблоко, висящее на яблоне, которая растет на другом берегу. И надо же – пропал, как заяц…
– Я тоже что‑то такое припоминаю, – отозвался Рунгурт. – Насчет Фафнира… Только не на Гнитайхеде он жил, а на Випльбриде, что в землях кельтов.
– Ты ближе в делу, а он про козу белу! – обиделся Парис, отворачиваясь от гнома, проигнорировавшего его сногсшибательное сообщение.
– Неправда ваша, братья! – постановил Буиль со свойственной себе категоричностью. – Голубени всякой слушать надо меньше. Тот дракон Фафнир и сейчас жив – я его в местах наших недавно видел. Жив и здоров! Сидит себе под горой, клад свой сторожит. Что твоя кура на навозной куче!
…проходит несчастных три года и никто, никто о тебе уже не помнит. А если и помнит, то не о тебе. А о каком‑то псевдо‑тебе! Разве это не ужасно – от самого своего рождения быть прописанным на свалке истории?
Зигфрид был совершенно уверен: Конан никогда не был «вертлявым блондином». Конан вообще не умел стрелять из лука.
А Фафнир – Фафнир никогда не жил на Випльбриде, ибо испытывал к кельтам такую же фанатичную неприязнь, какую испытывал Буиль ко всяческой «голубени». И уж, конечно, Фафнир мертв. А будь он жив, Фафнир не из тех драконов, что сторожат какое‑то там золото, не тот у него был полет…
Зигфрид выскользнул из комнаты, где вяло переругивались менестрель, великан и гном. И притворил за собой дверь.
На душе у королевича саднило ощущение вселенской бессмысленности. Бессмысленности Вселенной.
Что значат подвиги, если о них никто не помнит? Что значит магическая сила, если idem? И любовь? Пустые сотрясения воздуха!
Вдруг Зигфриду вспомнилось предсказание Фафнира о трех путях, о трех возможностях его судьбы. Когда‑то из этих трех он выбрал путь Ловца Стихий.
Теперь он осознал, что ошибся.
Выбирать нужно было путь Ловца Памяти. Должен же кто‑то загнать склеротичную клячу истории? Должен же кто‑то, а?
Зигфрид бросился в свою комнату и впопыхах собрал вещи. Руки его дрожали, но сердцем владела несгибаемая решимость. Затем королевич накарябал короткую записку Альбриху.
Навестив напоследок кладовую, он закинул свои пожитки в лодку и, не оглядываясь, налег на весла…
Он шел сквозь благовонную майскую ночь прочь от Озера Мрака.
Он держал путь в Вормс, столицу королевства бургундов.
Дорога его была вымощена благими намерениями и прорицаниями Фафнира о Ловце Памяти.
На спуске с Рюдеберга Зигфрид услышал за спиной знакомое конское ржание и впервые за двое суток улыбнулся. Вскоре его нагнал Умбон. На сей раз конь был оседлан – кем? когда?

Сентябрь 2001 – декабрь 2006 

От автора

Традиция «охотничьих» рассказов в русской литературе переживает сейчас не лучшие времена. И даже превращение охоты в излюбленное развлечение «новых богатых» не слишком помогает делу. Конечно, всегда есть надежда, что лет через пятьдесят… или может быть сто… В общем, будучи человеком недоверчивым и вдобавок нетерпеливым, я решил возрождать жанр собственными средствами. А чтобы почин понравился самым верным моим читателям, я решил перенести действие «охотничьего» рассказа в свой излюбленный фэнтези‑мир – мир Сармонтазары. Итак, перед нами охотник‑следопыт самой грозной наружности по имени Бат Иогала. Он добряк, балагур и, как сказали бы наши современники, крепкий профессионал. Вот он тяжело ступает по горной тропе, высматривая на снегу следы оленей и куниц. Он одержим мечтой – добыть живьем горного барса для зверинца княжны. Это нелегкая задача, но Бат уверен, что справится, ведь за ним опыт, хитрость и выдержка. Но вот начинается снежная буря, она спутывает все охотничьи планы и утром следующего дня мы обнаруживаем нашего меркантильного героя преображенным новым знакомством с десятилетней хозяйкой местных гор… 
Иные наверняка будут пенять этому рассказу за смутный экологический пафос. Иные за этот же пафос похвалят. Я же в «Раш‑Раше» ценю в первую очередь колорит, который мне, потомственному городскому жителю, дался лишь после усердных трудов, и тревожно‑радостную сказочность, в которой мир взрослых, мир детей и мир зверей пусть ненадолго, но пересекаются, образуя особую реальность – драгоценную и, порою кажется, единственно возможную. 

Раш‑Раш

Тяжело ступая по розовому зернистому снегу – это вызолоченные закатные тучи добавили ему колеру – Бат Иогала пробирался вверх по горной тропе.
Снег шел давно, да такой обильный, что тропа едва угадывалась. Если он потеряет дорогу и не найдет себе убежище до темноты, ночевать придется в сугробе.
Мысль о таком ночлеге сообщала движениям Бата живость, в его случае тем более примечательную, что не отдыхал он с самого утра.
С механической монотонностью, по которой всегда отличишь опытного ходока, двигались ноги Бата, обутые в высокие охотничьи сапоги на собачьем меху.
За его спиной ворочался лук. На поясе отсиживались в ножнах с фатоватыми эмалевыми накладками два кривых ножа – длинный и широкий.
Ох и страшен же бывал Бат, когда сжимал левой Чамбалу, так звали долговязый нож, а правой Кую, так звали коротышку, оскаливался по‑боевому и, надувши живот, кричал удалое «йе‑йе‑ги‑и‑и»!
Даже в медвежьем сердце возбуждал страх Бат Иогала своим криком.
Двадцать шесть медвежьих шкур, отданных Батом перекупщикам жаркого и ласкового товару в прошлый сезон, были лучшим тому подтверждением. Со зверьем потише да пониже разговор у Бата выходил совсем уж коротким: шкуру – чулком, мясо – собакам, и домой, брагу пьянствовать.
Бат был потомственным зверовщиком. И, конечно, фамилию Иогала он присвоил себе против правил. Ведь смердам фамилии не положены. Да и не нужны.
Однажды на постоялом дворе он услышал от бродячего песняра сказ о Бате Иогале, тиране Ирвера.
Тиран «имел трех сыновей и каждому из них нанес намеренно увечье» – мелодично гнусил песняр. Одного сына – ослепил, другого – оскопил, третьему проткнул спицей барабанные перепонки. Чтобы сыновья не заносились в гордыне, от которой до междоусобицы и раздела царства рукой подать. Но, сплоченные увечьями, держались друг друга, управляли царством сообща и несли бремя власти в смирении и взаимной любви, пусть и принудительной.
Бату очень понравилась эта история: не столько драматургией, сколько пафосом насаждения своей тиранической воли. Растроганный Бат даже подарил песняру свои енотовые рукавицы. Носи, мол, береги пальцы.
С тех пор Бат решил назваться Иогалой – и звучит внушительно, и, как говорится, «со значением».
Позднее, после одной особенно удачной охоты, когда его сума отяжелела от рябчиков, а конь, запряженный в волокуши, едва ступал – там холодели две кабарги, козюля и лиса – Бат подвел под свое прозвище теорию.
«Я над ними тиран, над этими зверями. Точно так же, как тот Иогала тиран был над Ирвером.»

Тучи, чреватые пудами, тысячами пудов липкого снега, топтали Птичью долину.
Вершины и высокие перевалы было не разглядеть – там, где рисовал снежные шапки и шлемы солнечный день, теперь обманывала сизая, с черными проточинами, фата‑моргана.
Правда, облака там, вверху, были другими – поджарыми, ломкими, быстрыми.
Они скоро менялись местами, тревожно слоились и деликатно сталкивались. Где‑то вдалеке, в стороне вершины с игривым названием Поцелуйная, неслышно блеснула молния.
Бат насупился и недовольно причмокнул. Он вырос в горах и знал: когда такие тучи, когда наверху теплынь и молнии – жди сходня, лавины.
«Что это придумала молодая княжна? Какой осел промышляет в начале весны, – тем более барса? Ведь течка у маток! Уходят они высоко, дерганые становятся, об этом деле только и думают. И дерутся в охотку – страшно бьют, лапой рвут животы собакам, давят их, как кутят… Княжне все хихоньки‑хахоньки, а мне тут шуруй…»
Впрочем, днем раньше Бат был на этот предмет другого мнения.
За живого барса обещали сто монет серебром – как за десять отменных медвежьих шкур.
Тут было ради чего стараться. Бат любил серебро – не столько как послушливую субстанцию, что быстро превращается во вкусную еду и блудливых женщин, сколько как объект художественный. Серебряные кругляши с бровастой императрицей не давали покоя безымянному лилипуту, что живет в каждом человечьем глазе и по членам которого от раствора алых губ иной светлокудрой красавицы или от солнечного покоя прекрасного пейзажа пробегает экстатическая судорога.
Добывать зверей живыми Бат умел и любил. Не один зверинец был заселен его трудами. И держатели зверинцев – рангом от барона и выше – оказывали Бату нечто вроде почета.
Да, в ловле этой был для Бата свой азарт. Совладать с живым барсом – вот это дерзновение! Его и убить‑то непросто, как упадет на спину, как пустится лапами отбивать, живучий, быстрый…
Но как раз на такой случай у Бата была сеть. Вот упадет «кошуратик» на спину, вот пустится лапами отбивать – а он его сетью‑то и накроет!
Главное – не мешкая присобрать ее, спеленать усатого негодника. И за веревку его, волоком вниз, по снегу легко пойдет, может разве шерсть на боках пострадает. Ну да шерсть – не уши, отрастет лучше прежней, на княжеском‑то харче.
Похвалиться поимкой живого барса Бат не мог. Но вот матушку‑рысь ему добывать живой случалось. Барс, рысь, какая разница?
Было и еще одно обстоятельство, которое распаляло Бата Иогалу.
Несчастного барса этого добывали для зверинца княжны уже второй год. И пасти ставили, и капканы, и загоном теснили. Приманки, напитанные снотворным зельем, раскидывали по звериным тропам.
Без толку.
«Ну, с приманками все ясно. Будет барс тебе упадь есть, как же! Разбежался! Ему подавай свежину!» А вот с остальным ясности было меньше.
Сказывали, будто четырежды загонщики уже почти держали голубу за уши. И четырежды он уходил.
«Хитрый очень, осторожный! А может, кто‑то ему уйти помогает… Может, духи гор, а может наш брат, человек…» – пожимали плечами очевидцы.
«Да он и не барс никакой, но оборотень! Уж больно часто след рвется, словно под землю он уходит… А случается, вдруг человечий след невесть откуда на тропе… А потом снова кошкин…» – добавляли другие.
Словом, небывальщины Бат наслушался за три дня – на год хватит пересказывать.
Сначала он высмеивал пустобрехов, потом рукой махнул.
Плохой охотник он чем от хорошего отличается? Хороший – с трофеем идет. Плохой – с рассказом.

Призрак тропы привел Бата к подножию серой скальной твердыни, такой крутой, что казалось: она вот‑вот рухнет, прямо на голову тебе.
Бат пошел вдоль, между делом размышляя над неудачливой своей долей. Вниз – опасно и поздно. Вверх – бессмысленно. Крыши над головой нет, как и конца тропе. Сил, дров, спасительных мыслей – тоже.
Нет, не впервой было Бату терпеть лишения, ночевать на протопленной собственным теплым животом прогалине, укрывшись соленым от пота тулупом.
Но перспектива топить прогалину животом от этого не делалась приятней.
И потом, одно дело претерпевать ради добычи, ради шепотка славы и завистливых взглядов. Совсем другое – когда знаешь, что добыча уже испарилась. Чутье охотника нашептывало Бату – барс снова ушел. Ускользнул. «Утек». И упустили его – те самые простофили, которые с рассказами.
«Я бы не упустил», – бормотал себе под нос Бат, гневливо сжимая красный кулак.
Холодало. Снег под ногами начал поскрипывать.
«А ведь без костра недолго замерзнуть.»
Бок о бок с ножами на поясе Бата висел сигнальный рог – можно позвать подмогу. Но толку в том? Он отошел от товарищей слишком далеко. Соблазнился свежим круглым следом с ясными отпечатками мякишей, следом молодого барса.
«А все гордыня! Правильно тиран Иогала сынков своих учил. Заноситься – себе дороже. Держался бы своих, не выёживался – не дошел бы до жизни такой… Вот займется сходень – и нету Бата!»
Но судьба над ним сжалилась. Текучий серый пух сумерек уже почти сомкнулся вокруг путника непроглядным коконом, когда он обнаружил низкий, закопченный вход в пещеру.
Чиркнул огнивом.
От этого искристого звука родился огонь, сначала робкий, затем цветущий жарко и уверенно – у предусмотрительного Бата была припасена на такой случай просаленная тряпка.
Пещера оказалась довольно просторной и вдобавок обжитой.
В новорожденном свете факела Бат осмотрел ее и улыбнулся сдержанной улыбкой человека, который честно заслужил свое везение.
Его блуждания по горам оказались ненапрасными – он набрел на покинутое жилище отшельника!
Невдалеке от входа был сооружен и заботливо огражден камнями очаг.
В дальнем углу желтела изрядная куча соломы, служившая, вероятно, отшельнику постелью. Вот завалиться бы туда, прямо так, прямо сразу!
Под подошвой сапога негромко хрустнуло и Бат опасливо подобрался. Змея? Крыса?
Нет, нет. Пол был щедро усыпан крошевом торфа и серыми смолистыми артишоками – тонким еловым хворостом. Бат удовлетворенно крякнул: поросенка на этом не зажаришь, но на чай должно хватить.
Он уже собрался было заняться костром, когда вдруг, словно бы повинуясь чьему‑то неслышному приказу, оглянулся.
На добросовестно отбеленной известью стене пещеры желтой охрой в черной обводке было начертано:
«Океан души не имеет дна. Океан судьбы – берегов. Океан печали – воды.»
Читать Бат не умел, что сэкономило ему немало мыслительных сил. Но саму надпись он посчитал хорошим предзнаменованием.
«Не иначе как святой муж тут жил. А не ведьмак какой‑нибудь.»
По мнению Бата, ведьмак писать на стене не стал бы. Такой нарисовал бы клыкастого, взлохмаченного демона, оскалившегося встречь зрителю. Причем не охрой, а красной человеческой кровью, высосанной из трепещущей жутью жилки невинной жертвы. Бат нахмурил брови и оставил надпись в покое.
Постель аскета Бат нашел сухой и мягкой – он попробовал ее рукой. Тут его ждал еще один подарок: оказалось, соломенное ложе водружено на невысокий помост из горбыля, связанного лыком в некое узнаваемое подобие лежанки.
На этом горбыле можно было изжарить и поросенка, и цельного кабана.
А из сушеного мяса и рассыпчатого пшена, что дожидались своего часа в переметной суме, складывался ужин – топи только снег да дров подкладывай!
Бат так увлекся своими уютными мыслями, что не сразу заметил гнездо серохвостки. Неряшливое, но старательно опушенное изнутри, гнездо было устроено в дуплистом углублении возле самого входа в пещеру.
В гнезде ерзали четверо сонных птенцов. Еще голеньких, но уже зрячих.
Они сонно таращились на Бата, искательно вытягивали свои уродливые морщинистые шеи и благоразумно помалкивали.
Своим появлением в пещере Бат подписал всем четверым смертный приговор – мать‑серохвостка никогда не возвратится к гнезду после того, как рядом с ним побывал чужак. Такова ненависть горных птиц к человеческому роду.
Бат живо скинул лук, переметную суму, тулуп, стащил мокрые сапоги и принялся разводить огонь.
Ночь снаружи стала чернильно‑черной. Лишь изредка одичалый ветер задувал в пещеру снег – словно бы горстями его подкидывал.

Золотистое озеро каши с бурыми лодчонками мяса. Озеро пузырится, облизывает неровные стенки котелка, исходит сырыми запахами.
Босой Бат, по пояс голый, помешивает варево походной ложкой.
Широкое, с кустистыми бровями лицо Бата стало чумазым – отсыревший за зиму горбыль занимался трудно, коптил и пыхтел.
Очаг тоже оказался мокрым, словно бы кто‑то нарочно справил в него малую нужду. Вдобавок он был полон золы и черного старого мусора – фруктовых косточек, рыбьих костей, останков убогой глиняной утвари и непрогоревших суковатых головешек. В куче этой – очаг пришлось от нее освободить – Бату даже померещился намек на расколотый череп, не то обезьяний, не то детский.
Когда дрова наконец занялись, пещеру заволокло дымом.
– Эй, полегче, полегче! – Бат машет руками, заслоняясь.
Разомлев от долгожданного тепла, вши, что обитают в швах кожаных штанов Бата, принимаются трапезничать. Но Бат не спешит.
Привычно почесываясь, он неотрывно следит за тем, чтобы пшено не разварилось в размазню.
Вот он похищает ложкой лакомую горку, трепетно снимает с нее губой, вдумчиво пробует сладкие, желтые зерна и, бормоча промежуточный поварской вердикт, снова кланяется очагу – взбодрить кочергой угли.
Бат дожидается нужного момента, чтобы приправить варево специями – солнечной куркумой, чихательным черным перцем, горячим имбирем и перемолотым в ароматную пыль листом лавра. Если добавить смесь раньше времени, запах специй испарится что твой барс. А если опоздать, каша и мясо не пропитаются как следует величавым травным духом. Да‑да, Бат был на свой лад гурманом.
Когда приправа и каша сошлись самым гармоничным образом, а костер наконец установился, снаружи, возле входа в пещеру, заскрипел снег.
Бат сам не заметил, как в правой руке у него оказался коротышка Куя, а в левой – долговязый Чамбала. Он привстал, испытывая взглядом снежную чернь входа.
"Кто там может быть? Медведь? Невероятно! Ланка? В такую‑то погоду? Да нет. Из наших кто‑то? Или из не наших?"
Рука с коротким метательным ножом ушла за плечо, изготовилась.
Рука с длинным застыла.
Бат отступил от костра в темноту – чтобы лучше видеть.
Скрипучая возня снаружи обратились вдруг деликатным шорохом… А вот и незваный гость!
Юноша был худ, почти не одет и, вдобавок, стоял на четвереньках. Впрочем, никаким иным образом попасть внутрь жилища отшельника было невозможно – Бат и сам в этом убедился.
Оружия при странном юноше не было. Отсутствие одежды – не считать же таковой набедренную повязку из грубой шерстяной ткани – свидетельствовало о низком общественном положении отрока. Вместе с тем его ухоженная кудрявая шевелюра и гладкая, чистая, жемчужная кожа намекали на некие необычные и таинственные обстоятельства.
Снаружи было по‑ночному морозно, но юноша озябшим не выглядел.
«Тоже аскет, что ли? Может, сам хозяин пещеры?»
Бат опустил метательный нож, но с места не сошел. И хотя котелок было пора снимать с огня, Бат решил погодить.
– Чего надо‑то? – спросил он.
Вместо ответа юноша обвел пещеру затравленным взглядом и что‑то промычал себе под нос. Бат не разобрал – что.
– Чего ты там варнакаешь? Не слышно!
Юноша продвинулся еще на два шага и присел возле костра на корточки. Уперся растопыренными пальцами в землю. И словно бы с усилием что‑то проворчал.
– Ты по‑нашенски понимаешь?
Юноша согласился – одними глазами.
– Может, ты варвар?
Юноша отрицательно замотал головой.
– Значит понимаешь. Тогда почему не говоришь?
Лицо юноши искривила гримаса муки. Он широко открыл рот, как будто собираясь зевнуть, но не зевнул, а лишь многозначительно ткнул в нарождающийся зевок пальцем.
Бат сделал два нешироких шага по направлению к гостю. Затем еще два – таких же опасливых. Нет, слишком темно, не разобрать.
– Что там у тебя, во рту? – спросил он, а затем, поразмыслив, предположил: – Языка, что ли, нет?
Юноша кивнул.
– А‑а… Вот оно что… Языка нету… Так ты, наверное, раб?
Юноша сделал неопределенный жест правой рукой.
– Раб, значит. Беглый, – догадался Бат и, гордясь своей проницательностью, осклабился. К рабам он относился с симпатией. Вероятно потому, что и сам до изжоги накушался рабской похлебки из дикого риса – подростком его продали на маслодавильню, за отцовские долги. Хоть и было это давненько, и с тех пор много чего памятного с жизни Бата случалось, и даже сидел он в почете, по правую руку, на именинах барона фальмского Семельвенка с цветочной гирляндой до самого пупа, но горькую похлебку из дикого риса и кисленький запах людской забыть не сумел.
– Ты это… Заходи, не стесняйся. Тут у нас ужин поспел. Ты как насчет поесть?
Близоруко сощурившись, юноша покосился на котелок, от которого шел торжественный запах специй и тяжелый запах пригоревшей каши.
– Матьтвоюзаногу, горит! – темпераментно воскликнул Бат и бросился спасать варево. – Заболтался тут, кашу прозевал. Но это ничего, желудок – не язык. Не разбирает, где горелое, а где сладкое. Я тут подумал, может оно и лучше – когда без языка живешь. Может и не чувствуешь, когда потчуют тебе деликатес. Но зато когда говно – тоже не чувствуешь.
Юноша улыбнулся – сначала глазами, затем застенчивой, не открывающей зубов улыбкой. И рассмеялся. Его шипящий смех походил разом и на покашливание, и на шелест осеннего дождя.
«Раш‑раш‑раш» – слышалось в нем Бату. Странным был этот смех, не вполне человеческим, будто змея по песку прошуршала.
Бат водрузил чернобокий котелок на камень и бдительно обернулся.
Юноша сидел на прежнем месте, сложив руки на коленях – безмятежный, непонятный. Но ничего, вроде бы, не замышляющий.
– Вот тебе смешно. А я – ужин запорол. Как тебя звать‑то, кстати?
Сделав над собой усилие, юноша промычал что‑то невразумительное.
– А‑а, ладно, не мучайся… Буду звать тебя Раш‑Раш.

Ел юноша жадно, но тоже как‑то не по‑людски.
Вначале азартно вылавливал разбухшую мясную ленточку, подхватывал ее двумя пальцами, подносил к носу и, лишь как следует ее обнюхав – тяжело, вдумчиво двигались тогда его чувствительные ноздри, – перехватывал мясо губами и уже равнодушно всасывал шматок в рот. Потом тщательно разжевывал его и глотал.
Кашей же Раш‑Раш вовсе не интересовался. Вначале Бат думал, это оттого, что нет второй ложки и юноше приходится есть руками. Но не в ложке было дело.
Перед тем как начать игру с очередным куском темной волокнистой оленины, Раш‑Раш тщательно очищал его от пшенных зерен, то ли брезгуя, то ли чего‑то своего страшась.
– Ты что это? Пшено тебе не по нутру? – не выдержал Бат.
Юноша глянул на него своими цепкими, тускло светящимися глазами, конфузливо искривил рот и отдернул от котелка обе руки.
– Да нет, ты ешь. Ешь что хочешь! Я просто так спрашиваю… Пшено, как по мне, куда вкуснее мяса… Меня вот от мяса вообще воротит. Случается, на нем одном неделями сидишь, зимой, на промысле… Уже готов кислицу жевать, как козюля. А нету ее, той кислицы. Снег один, елки да сосенки…
В ту ночь Бат был особенно словоохотлив. Немота собеседника как будто обязывала говорить за двоих.
Котелок был опустошен наполовину, когда в черном зеве входа показалась еще одна фигура.
– А можно мне к вам залезть, скажите? – спросил писклявый детский голосок.
Бат едва не поперхнулся. «Людно тут у них, в безлюдных‑то горах. Пацаны как летом расхаживают, в одних повязках. Дети ничейные шастают…»
А вот Раш‑Раш нисколько не удивился. Как будто только и ждал гостей. Он дружелюбно заулыбался девочке, закивал, замычал.
– Так значит можно? – переспросил голос. Теперь уже Бат не сомневался: девчачий.
– Да не прогоним, не боись, – проворчал Бат, прощально облизывая ложку. Он мысленно смирился с тем, что остатки каши и самое вкусное – горелую корку со дна котелка – придется уступить бродяжке. А кем же еще гостья может быть, как не бродяжкой? Не странствующей же принцессой, что отстала от нарядного своего каравана!
Однако при свете костра девочка выглядела барышней. Купеческой дочкой!
На ней была опрятная заячья шуба до середины голени с громоздкими костяными застежками, сапоги из нежной рыжей замши, теплые рукавицы. Только кудлатой мерлушковой шапки с черными атласными лентами, что купеческие дочки завязывают бантом под подбородком, ее костюму не доставало. Чистые белявые волосы гостьи были стянуты шнурком в конский хвост.
Румяное личико девочки не казалось испуганным, напротив, глаза ее любознательно лучились.
– Что вы тут делаете? – спросила она.
– А ты‑то сама?
– Гуляю.
– Разве барышням можно гулять по ночам?
– Другим нельзя. А мне можно.
– Это ты так думаешь, что можно. А родители, наверное, думают, что нельзя, – Бат лукаво подмигнул и жестом предложил гостье место рядом с Раш‑Рашем. Тот почтительно потеснился.
– Мои родители ничего не думают. Потому что они умерли, – серьезно отвечала девочка и, расстегнув шубку, уселась.
– Сирота, значит, – кивнул Бат. И, после деликатной паузы, поинтересовался: – Ты это… кашу будешь? Пшенная, с мясом?
– Не буду.
– Да полно тебе ломаться!
– Правда не хочу! Я не голодная! – девочка наморщила носик. – Я просто тут с вами посижу немножечко. И пойду. Ведь можно?
– Да сиди, пожалуйста. Можно даже без спросу – пещера ведь не наша.
– Я знаю, что не ваша. Раньше тут жил один… один мудрец. Это он написал на стене. Но потом его позвала его мама – ну, та, которая живет на небе. И он куда‑то ушел. Раньше мы с ним часто играли вместе, было весело. А еще раньше здесь жил другой человек. Плохой. Он рылся в могилах, вытаскивал оттуда кости беременных. Потом вызывал ихних духов и все время их мучил. Чтобы они на него работали. А потом его укусила ядовитая змея, он опух, стал как жаба. А еще раньше тут жили две сестры, они прятались от своего господина. Но потом их нашли и забрали в город. Там, наверное, их убили. А еще раньше тут один чудак жил…
– Раш‑раш‑раш, – засмеялся юноша, понимающе глядя на девчонку, как будто издавна были они друзьями и он уже знал, какого именно чудака та имела в виду. Но Бата Иогалу отвлек костер и он переглядок этих не заметил.
– И откуда ты все это знаешь? Родители тебе рассказывали? – спросил Бат.
– Родители мне ничего такого не рассказывали. Потому что они умерли, я же говорила.
– Ну, мало ли…
– Они умерли еще до того, как тех двух сестер нашли!
Бат мысленно оценил возраст девочки – должно быть, никак не больше десяти лет.
«А то и семь. Глазенки совсем уж бесхитростные.»
– А давно это было? Год назад? Два? Когда они умерли?
Девочка шморгнула носом, вопросительно посмотрела на Раш‑Раша, на лице которого застыла загадочная гримаса, потом перевела взгляд на Бата и наконец ответила:
– Я вам лучше этого не скажу.
– Не скажешь? – Бат потянулся к котелку и подцепил на кончик ложки еще каши.
– Если я скажу, вы сразу испугаетесь.
– Да мы не из пугливых, – отозвался Бат, с набитым ртом. – Я, милая моя, даже черного медведя не боюсь! И даже могу влезть ему на шею! И смыкать его за уши. А могу ногой ему поджопник вот такой вот – бамс! – отпустить. И медведь твой кубарем через голову покатится, – артистично размахивая руками, Бат показал как именно он управится с медведем.
Девчонка рассмеялась и захлопала в ладоши. Раш‑Раш обрадовано закряхтел. И Бат заулыбался. Детское общество ему никогда не докучало.
Как вдруг девочка перестала смеяться и сказала:
– Все равно, не скажу. Потому что некоторые слова – они пострашнее черного медведя.
От уверенного тона девочки повеяло потусторонним холодком. Это дуновение, впрочем, Бат поспешил поскорей вычесать из розы ветров своего сознания. Он нервически облизал ложку и заметил примирительно:
– Ну, дело твое. Не хочешь – не говори.
– Да вы не обижайтесь, дяденька. Просто вы такой добрый… Мне так не хочется вас испугать! Лучше спросите какой‑нибудь другой вопрос.
– Другой? Ну, спрашиваю, ладно. Как тебя зовут?
– Зовут Елей.
– И где Еля живет?
Девочка снова спрятала глаза и засопела. Раш‑Раш принялся шарить взглядом по потолку, где отплясывали свои дикие танцы длинные тени от костра.
– Не хочешь говорить, тогда я сам угадаю. Ты живешь в доме пастуха, возле водопада!
– А вы что, там тоже были? – удивилась девочка.
– Не был. Но мои товарищи говорили, что где‑то здесь должен быть водопад. А рядом с ним – пастуший дом. В этом доме, думается мне, Еля и живет. Правильно, Еля?
– Неправильно, – девочка энергично замотала головой и ее редкий хвостик дважды хлестнул ее по щекам. – Там никто не живет. И в этот дом людям лучше не ходить, потому что там водятся эти… как их… призраки! Честное‑пречестное слово! – она посмотрела на Раш‑Раша, словно бы ища поддержки.
Раш‑Раш выразил согласие угрюмым мычанием.
– Тогда ты живешь в Птичьей долине!
– Тоже неправильно. В той долине живут только пастухи да ихние бараны. Они глупые, жадные и неопрятные! У них все село воняет шкурами!
– Подумаешь, какая пани! Шкурами воняет! Тогда где же ты живешь? Наверное, во дворце?
– Нигде. Я нигде не живу! – мрачно сказала девочка.
– Так не бывает. Все люди обязательно где‑то живут. У каждого должен быть дом!
– Неправда. Вот у вас же нет дома – и ничего!
Бат Иогала задумался. В каком‑то смысле негодяйка была права. Конечно, случались места, где он задерживался надолго, даже на несколько лет. Но пустить корни у него никогда не выходило, все тянуло его куда‑то, и шел он, не столько соблазнившись зверьем да деньгами, сколько самой мыслью о неведомых краях, о свободе.
– Я взрослый. А ты – маленькая. Вот и Раш‑Раш тебе скажет, если ты мне не веришь: у каждой девочки обязательно должен быть дом!
– Его зовут не Раш‑Раш, – строго сказала Еля. – А Гррссы. И он тоже нигде не живет.
– Правда что ли? – Бат посмотрел на юношу, но тот лишь усмехнулся и развел руками, мол, понимайте как хотите.
– Что за имен понапридумывали? – задумчиво бросил Бат, вновь набирая себе каши. – Что это за имя для пацана – Гррссы? Я такого и не слыхивал… По мне, так даже Раш‑Раш лучше.
– А ему все равно, как его называют. Ему лишь бы не лезли!
– Не лезли?
– Ну да, не лезли. Как еще сказать? – девочка примолкла, подбирая выражение. – Ну, чтобы никто от него ничего не хотел, понимаете?
– Понимаю, – сказал Бат. На самом деле, он ничего не понимал. Но поразмыслив, нашел‑таки объяснение.
«Ясен перец! Парень он миловидный, стройный… А баре нынче пошли распущенные, каждый день караван идет через Старый перевал чуть ли не с царем каким. Видят, небось, красавчика и пристают со своими этими дуростями. Тем более, что парень немой, не разболтает никому. Удобно…»
Он снова оделил себя кашей, хоть и был уже сыт.
– А можно мне тоже попробовать? – Еля просительно посмотрела на котелок.
– Так бы и сразу! А то строишь из себя тут непонятно кого. Держи ложку.
Но ложку девочка не взяла. Она вскочила и, широко расставив ноги, встала над котелком – фигуры Бата, Раш‑Раша и Ели образовали равнобедренный треугольник. Девочка протянула над варевом руку и быстро‑быстро зашептала.
Запахло лавровым листом и имбирем. Причем запах был таким сильным, будто не щепоть травяной смеси высыпал в кашу Бат, но сама пещера была котлом со специями, в который вдруг высыпали Бата, Раш‑Раша и Елю.
Щекотный дух черного перца ударил Бату в ноздри и он громогласно чихнул. Глаза охотника увлажнились.
Тем временем Еля прошептала новую абракадабру, сжала ладонь в кулачок, поднесла кулачок к губам и слизнула невидимое лакомство с растопыренных пальцев. Обсосала мизинец и удовлетворенно зажмурилась.
– Вкусно! – сказала она.
В тот же миг аромат специй растаял без следа. Ни лаврового листа, ни имбиря, ни перца. Сырой запах камня и душный запах птичьего помета вновь вошли в силу.
– Спасибо, дяденька Бат! – сказала девочка и вернулась на прежнее место. – Но только жжется немного внутри, как будто кишки чешутся.
– Раш‑раш‑раш, – отозвался юноша.
– На здоровье, – Бат утер нос рукой и заглянул в котелок. – Постой, а за что спасибо‑то? Ты же ничего не съела!
– Я вообще мало кушаю, – сказала Еля тоном отменно полакомившегося дитяти и это успокоило Бата. «Может, ей и впрямь пол‑ложки – самое то?!» Как вдруг Бату кое‑что вспомнилось: – Погоди, как это ты меня только что назвала?
– Дядей Батом. А что? – зеленые глаза девочки округлились. – Разве не так?
– Так… Да только… Разве я тебе говорил, как меня зовут?
– Говорили!
– Что‑то не припомню!
– Ну… тогда не говорили, – быстро сдалась девочка.
– Откуда же ты знаешь, как меня зовут?
– А мне Гррссы сказал.
– Так он же немой?
– А‑а, ну да, немой, – задумчиво глянув на юношу, согласилась Еля. – Тогда мне ваши люди сказали. Охотники.
– Ты что же, видела их? Где ты их видела, скажи‑ка?
Несложные вопросы Бата загнали Елю в тупик. Она согнулась, уперла локти в колени и уныло оттянула кулаками щеки.
– Не помнишь, где видела? – не отставал Бат.
– Не помню, – буркнула Еля.
– Ну вот… А имя – помнишь… Нехорошо получается. Разве родители… ну, или кто там тебя воспитывает, разве они не говорили тебе, что врать нехорошо?
– Говорили.
– Тогда сказала бы правду. На мне же не написано, что меня Батом зовут!
– Вообще‑то написано. Для тех, кто умеет читать, – девчонка озорно улыбнулась.
– И на каком это месте написано? Может, на этом, – Бат привстал и треснул себя по тесно обтянутому кожаными штанами заду. – Или на этом? – хлопнул по лбу.
– Раш‑раш‑раш!
– На том месте, где у вас мысли.
– На голове, что ли?
– Нет, в  голове.
– Ого! Да тут передо мной знатная ведьма Елеанирда Косматая собственной персоной! И она умеет читать что у людей в голове! – сказал Бат глумливо.
– Ничего тут такого нету. Мои друзья читают в голове, как вы в ваших книгах.
– Что за друзья такие? Ведьмацкого, что ли, роду?
– Мои друзья – они духи, – серьезно ответила девочка.
У Бата похолодели кончики пальцев и отяжелел язык. Очень уж не любил он слово «духи». И вдвойне не любил ситуаций, в которых его обыкновенно произносят. Где какое несчастье – всегда духи виноваты. Удавился мужик – дух‑самогубец им овладел, бабу свою зарезал – овладел дух ревности. Дом сгорел – духа воздуха не умилостивили. Уд не стоит – не нужно было ссать под священным деревом, духа прогневал. Духи‑духи‑духи. «Зато когда что‑то путное случается, про духов и не вспоминает никто, мол, тут их влияния нету. Это как тот песняр говорил про войну, что города сдают солдаты, а берут – ихние воеводы…»
– Негоже детям с духами знаться, – осуждающе заметил Бат.
– Раш‑раш‑раш.

Срок ложиться еще не подошел, да и сна не было ни в одном глазу.
Стоило Бату заикнуться об отдыхе, как Раш‑Раш с Елей поглядели на него укоризненно – мол, погоди, погоди!
– Чаю, что ли, сделать? – предложил Бат.
Гости воодушевленно закивали.
– Тогда, Елюшка, ступай на воздух, помой котелок, набери чистого снегу.
Та лучезарно заулыбалась, скинула шубку и в одном шерстяном платье с высоким горлом, свежем, чистом, словно бы вчера сшитом, шустро бросилась к лазу.
– А ты, Раш‑Раш, дровишек наломай, а то вышли все… В общем, потрудитесь‑ка теперь сами, покуда дядя Бат передохнет. Это будет по справедливости. Ведь я тут среди вас самый старший. И вы должны оказывать мне почтение, почти как царю, – пояснил Бат.
Каково же было его удивление, когда Раш‑Раш вместо того, чтобы отправиться доламывать лежанку из горбыля, приблизился к нему, присел на корточки и… растянулся у его босых нечистых ног в земном поклоне.
Красиво сложенное тело юноши прижалось к холодному полу пещеры и застыло, лучась самым первосортным почтением. Словно был Раш‑Раш опытным царедворцем, магистром льстивых наук. Наступи ему на голову – он и бровью не поведет, сочтет за честь.
Бат опешил, даже язык прикусил.
На какой‑то миг он вдруг почувствовал себя, да‑да, тем самым ирверским тираном Батом Иогалой, который, сказывают, восходил на трон по семи ступеням, на каждой из которых лежал плененный вражеский военачальник. Вот так, прямо по военачальникам, и восходил.
Молча созерцал Бат гибкую спину юноши, с крыловидными выступами лопаток, скользил вдоль хребта по жемчужной коже, отливавшей шелковой голубизной, кое‑где обросшей белесыми, тающими волосками. Ласково ворошил взглядом серебристые, с серым оттенком, кудри. И любовался бы он так, скользя и оскальзываясь, быть может, еще долго, если бы взгляд его не угодил в овраг свежей рубленой раны с розовыми расходящимися краями. Рана шла наискось от печени до самых ягодиц и была длиной в Батову ладонь. Рана, казалось, кричала о себе во весь голос.
– Да у тебя там хрен знает что, на спине! – ужаснулся Бат. Раш‑Раш поднял свою узкую, длинную голову с аккуратными, заостренными ушами и жалостливо посмотрел на него. Мол, сам знаю. И страдаю.
– Чего же ты молчишь? Да вставай ты, дурак!
Раш‑Раш ловко собрался, присел на корточки. Бату вдруг стало физически больно: не за себя – за него. Эту рану он словно примерил на свою спину.
– Да что ты улыбаешься, как вроде все в порядке?
Раш‑Раш прикусил нижнюю губу и застенчиво насупился.

– Вот дурак так дурак, – приговаривал Бат с отеческой укоризной в голосе. – И сидит как ни в чем не бывало! Да так же и сканать можно запросто! Ты знаешь, сколько таких хороших, как ты… – лицо Бата покраснело, на лбу бисером выступил пот. Он разделал немало туш, но к виду человеческих ран так и не смог до конца притерпеться.
– Вот! – Еля вползла в пещеру с полным котелком снега. Встала. Отряхнулась. – Чаю хочу!
– Да подожди ты! – отмахнулся Бат. – Ты рану у Раш‑Раша видела?
– Не‑а.
– Вот и не встревай. Раш‑Раш твой, если масла сейчас ему кипящего в рану не залить, заболеть может. А потом даже умереть!
– Умереть? – задумчиво повторила Еля.
– Давай сюда котелок!
То ли жаркая еда подействовала на него возбудительно, то ли самочинно распоясалось воображение, но Бат явственно увидел Раш‑Раша, вялого и желтого, с сухой, как старый пергамен, кожей, мятущегося в последней горячке, невнятно мычащего. Перед смертью он, конечно, придет в себя и будет смотреть на них с Елей глупо и радостно, как котенок, которого несут топить…
Бат смерчем носился по пещере, позабыв об усталости – только бы не дать видению сбыться. Расшвыривая сквернословия, он суетливо искал среди вещей заветную бутылку с лечебным маслом. Нашел. Потом яростно скоблил и мыл собственной мочой котелок. Помыл. Кипятил масло на огне. Пробовал его языком. Добавлял в масло полынь и плесень – их пришлось разжевать в горькую серо‑зеленую кашицу. И наконец…
– А теперь, будь добр, не рыпайся, – сказал Бат, прижимая юношу к соломенной подстилке всем своим мужицким весом. – Будет больно – ори! А еще лучше – не ори. Лучше вот эту палку закуси. А ты, – сказал он, обращаясь к присмиревшей Еле, – что расселась, как неродная? Помогай! Палку эту держи, чтоб Раш‑Раш твой ее не выплюнул, когда я в рану масло лить начну.
– Он не Раш‑Раш, а Гррссы!
– Да какая разница!?
Девочка присела возле головы Раш‑Раша и вцепилась своими розовыми ручонками в палку, которая как великанские удила раздвинула юноше рот. Зажмурилась.
Левой рукой Бат прижал сильную, длинную шею раненого к земле, а правой, на ней была рукавица, – поднял дымящийся котелок, прихватив его за край, примерился.
«Беда‑беда», – бормотал Бат, разглядывая края раны. Те уже успели обрасти серым, всем бывалым охотникам знакомым, нечисто пахнущим налетом, не сулящим раненому ничего хорошего.
Масло агрессивно зашипело. Содрогнулась мышца. Раш‑Раш всем телом рванулся.
– Не рыпайся, кому сказано! – прорычал Бат и, стараясь не растерять хладнокровие, разом вылил остатки масла.
Хрустнула палка. Раш‑Раш пронзительно заорал.
– Ма‑а‑а‑а!
– Заткнись!
– Ма‑у‑у‑у!
– Заткнись же!
Раскаленное масло заполнило красный овраг до краев.
Бат с облегчением выдохнул, Еля осторожно открыла один глаз.
Даже Раш‑Раш перестал вопить.
Благодаря всех подряд богов, Бат отстранился. Отер со лба пот и оглядел творение рук своих.
Рана вела себя престранно. Вместо того, чтобы налиться дурным соком, накалиться (как это всегда случалось с ранами, что прежде врачевал маслом Бат), она словно бы переродилась. Искривилась дурным подобием человеческого рта. Ее края обратились губами, каемчатыми, твердыми, а внутренность – гнойная и зеленоватая – языком. Губы растянулись в бандитской недоброй ухмылке. Затем сошлись в трубочку, да так, что язык высунулся из кольца плоти как начинка из пирога, что в Хелтанских горах зовется «пальчиком». Тут же губы морщинисто сомкнулись, язык пулей вылетел из них и прилипчиво чвакнул о неровный потолок пещеры. Он повис на нем соплей, но не удержался и упал прямо в костер.
Пламя ответило на это вторжение высоким снопом искр и недовольно отрыгнуло тяжелым чадом.
– Оба‑на, – прошептал Бат, поднимаясь на ноги.
– Так и надо, – прокомментировала Еля.
Бат уселся на свое место и закрыл глаза.
От увиденного, да и вообще – от всего – ему стало не по себе.
Вечер, который начинался так обыденно – случайная пещера, неподатливый горбыль, растущий костер, золотая каша – становился… становился… да каким же он, Хуммер его раздери, становился? В общем, правильного слова для описания вечера Бат так и не подобрал.
Душа его негаданно затрепетала – почти как когда песняр сказывал о Бате Иогале, ирверском тиране. На этот раз, однако, не мраморнолицый гений истории задел его своим крылом. Но какое‑то новое, совсем незнакомое высокое существо – ведь это оно привело к нему на огонек и невероятную девчонку Елю, и ее дурковатого, но вместе с тем наделенного какой‑то звериной, неподдельной привлекательностью приятеля. Чего желает это существо, кровавой жертвы или поклонения добрым делом, да и желает ли оно чего‑нибудь, кто разберет?
Будь на месте Бата младой дворянский сын, в шелковых подштанниках и белой рубахе с кружевными рюшами, он непременно спросил бы себя, самоупоенно покусывая кончик писчей палочки: «А вдруг я схожу с ума?»

Прошел еще час.
Бат и Еля пили земляничный чай, отдававший лечебным маслом, по очереди отхлебывая из походной деревянной чашки.
Чинно орудуя тряпицей, присыпанной золой из костра, Бат наводил блеск на чеканную рукоять Чамбалы (обласканный первым Куя сиял на соседнем камне). Баловница Еля пошевеливала кочергой жаркий шар красных углей.
Звуки нелепых деревенских песен, которые она напевала себе под нос, нехотя отражались от высоких сводов пещеры.
Лежал на соломенном ложе обмертвелый, бледный Раш‑Раш – лежал, не поднимая головы.
– Ему, наверное, очень больно, – сочувственно сказала Еля.
– Еще бы! Такую дыру в боку пропороли! – откликнулся Бат. – Но без масла было бы хуже. И кто это его так, не знаешь?
– Наверное, люди из той долины… Ну, где такой красивый дворец. В нем еще княгиня живет. Они хотели его поймать. Но у них не получилось! Только ранили! Так уже было несколько раз…
«Точно, беглый раб», – подумал Бат.
– И когда они его в покое оставят? – по‑взрослому, тяжко вздохнула Еля, ковыряя землю носком сапожка. – Вот бы их всех сходень завалил! Тогда другим неповадно было бы…
– Да разве можно так говорить, милая моя?! – на Бата нашло воспитательное настроение. – Ведь это люди живые! А ты им смерти желаешь! Да еще и такой страшной!
– Может и нельзя. Но мне Гррссы жалко.
– Небось, если бы ты сходень увидела настоящий – не говорила бы так. А только маму с папой звала. Кричала бы «спасите‑помогите!» И клялась на хлебе, что больше никому такого желать не станешь!
– Ха‑ха! Да я сходней этих, дяденька Бат, и побольше вашего видела, если хотите! – зеленые глаза Ели азартно сверкнули.
– Ну‑ну.
– Не верите?
– Не верю!
– А вот и глупо! Потому что если сходень сейчас пойдет, вы его больше моего испугаетесь. В тысячу раз!
– Как же, – не отрываясь от тряпицы, бросил Бат.
– Не верите? – недоверие уязвило ее чуть не до слез. – Тогда на что поспорим?
– Да на что хочешь!
– Тогда на этот нож! – Еля указала на коротышку Кую, но, что‑то свое в уме взвесив, тут же добавила:
– Или лучше на тот, – и указала на Чамбалу.
– Да пожалуйста, спорь! Только где ты сейчас сходень найдешь, милая моя? Холодает… Сходень – это тебе не снежная крепость. Его нарочно не сварганишь.
– Ах не сварганишь?! – девочка задыхалась от возмущения.
Они так увлеклись разговором, что не сразу заметили Раш‑Раша, который поднялся с лежанки и теперь, как ни в чем не бывало, сидел на корточках в пограничье света. И слушал.
– Неужели оклемался? – Бат удовлетворенно поскреб щетинистый подбородок.
– Вот он и будет нашим судьей! – провозгласила Еля.
Бат вопросительно заломил бровь.
И тогда легкая, словно годовалая ланка, Еля скакнула в костер и резво топнула левой ногой. Прыснули искрами угли и пещера враз наполнилась разноцветными, разновеликими огненными мошками и мотыльками – переливчатыми, перламутровыми, слепящими.
Бат заслонился рукой…

Когда он открыл глаза, пещера, очаг, котелок с чаем – все пропало, ушло.
Он стоял на вершине горы, формой и цветом напоминавшей сморчок‑переросток. А рядом с ним, раскинув руки встречь дюжему ветру, ветру небес, но более уже не земли, приплясывала Еля – в своем шерстяном платье, без шубки.
«Раш‑раш», – послышалось за плечом. Бат обернулся. Да, юноша тоже был здесь.
Бат огляделся.
Полная луна – близкая, почти ручная, стояла еще низко. Ее маслянистым светом щедро были облиты соседние вершины – такие же лысые, облые.
Пониже, там, где начинаются сланцы – недомерочные березки‑рябины да можжевельник – раскинулась ватная перина облаков, кое‑где уже порванная ветром. В прорехи виднелись вершины пониже, ущелья, тропы, кривой лес.
Ветер переменил направление.
И, словно дождавшись условленного сигнала, Еля закричала, обращаясь к пустоте.
Закричала хриплым, недетским голосом – воронье карканье, а не крик.
Но Бат лишь равнодушно пожал плечами. Елина поза, Елина гримаса и даже ее хриплый вопль – это казалось ему почти естественным, почти правильным. Почти не страшным.
Тем временем, ветер продолжал капризничать – теперь он обратил свою мощь на восток.
Сильный, беспардонный, напирающий в спины, он свистел в ушах, сбивал с ног. Но – и здесь Бату снова нужно бы удивиться – он не чувствовал холода. Хотя был бос и неодет.
– Чего мы ждем? – спросил Бат, старательно отталкивая от груди накатившую вдруг плотную, живую волну страха, которая, впрочем, далеко не ушла, но обратилась звездчатой россыпью, фейерверком стрельнула в ночное небо, да там до поры и замерла, на все нахально глазея.
Увлеченная невидимым Еля не ответила. Казалось, она Бата просто не слышит.
Охотник подошел к девочке вплотную и требовательно привлек к себе. Еля посмотрела на него снизу вверх мутным, пьяным взглядом.
– Что еще? – дерзко спросила она.
– Чего мы ждем? – повторил Бат.
– Мы ждем сходня! – Еля вырвалась, оттолкнула Бата и вернулась к своему.
– И долго еще ждать?
Бат был готов поручиться, что если бы не мытарь‑ветер, взымавший по звуку с каждого созвучия, за спиной его послышалось бы «раш‑раш‑раш»!
– Долго еще ждать? – спросил Бат, обращаясь к юноше, который заворожено смотрел туда же, куда и Еля, то есть – в никуда.
Но ответила ему Еля.
– Мы уже на нем! Смотрите! Мы уже еде‑е‑ем! – и Еля засмеялась ликующим, захлебывающимся смехом, в котором много было от оргии и совсем ничего – от детских забав. – Едем!
Снег под их ступнями дрогнул. Заворчал. Заерзал. Словно бы какая‑то сила нехотя его одухотворяла – так, неспешно, но неотвратимо превращаются в экстатические волчки храмовые медиумы, когда их телами овладевают духи божественных танцоров.
Тут же снежный корж неспешно тронулся вниз по отлогому склону – набирая скорость, наращивая мощь.
– Хотите, я дам вам свою руку? – спросила Бата Еля.
– Зачем?
– Ну, вам же, наверное, страшно…
– Нет, – сквозь зубы процедил Бат.
«Да», – признался он сам себе.
– Как хотите, – загадочно улыбнулась Еля. – Когда будет страшно, вы сразу берите мою руку. А то ведь от страха, как от раны, можно тоже умереть. Вы меня слышите, дяденька Бат?

Снежный остров, отливающий аквамарином неземных морей, нескладно лавировал в мутных потоках лунного света. Он полз вниз, путаясь амебными ножками в своем шлейфе из зловещего гула и снежной пыли. Полз в самую гущу рыхлых облаков, что походили на присыпанные серой свинцовой пылью сбитые сливки. Исподволь склон горы становился все круче, сходень – все массивней.
На спине острова, будто на льдине утки, что заплутали по пути на спасительный юг, стояли золото‑русая девочка, тщедушный, долголягий отрок в набедренной повязке и крепкий нестарый охотник, с оплывшим, крупным лицом.
Ветер лизал кудри юноши, разбирал на сальные прядки черную, с проседью и залысинами, шевелюру охотника и, не выпуская из своих прозрачных пальцев, раскрывал веером жидкий девчонкин хвостик.
Вдруг остров притормозил, уткнувшись брюхом в гигантский скальный нарост, и вся троица повалилась на спины – впрочем, устоять на ногах не сумел бы даже канатный плясун.
Послышался высокий хохот девочки и беззлобная охотничья ругань. На миг стало тихо. Но вот снежная лава поползла дальше ухабистой своей дорогой и снова загудело, затряслось.
Сначала Бат Иогала смотрел во все глаза. Пытался понять, объяснить или хотя бы запомнить.
Но потом пытаться перестал. И его сознание обратилось пустым сосудом, в который чувствам вольно заливать что угодно: глазам – белое мельтешение, сердцу – нездоровую свою стукотню, ушам – славные звуки лютни. Пальцам же – тающую, дразнящую кожу снежную прохладу.
Славные звуки лютни…
«Трень‑трень‑трень». Бат прислушался.
Приятное мужское сопрано ведет мелодию. Язык песни кажется Бату знакомым, но что это за хряскающее, звенящее согласными наречие – наверняка не сказать. Да и откуда льется эта музыка? Звуки долетают сзади. Но повернуться и посмотреть, откуда именно, у бедолаги Бата, зачарованного, завороженного превращениями снежного острова в снежного слона, а слона – в дракона, забавы ради спускающегося на заду с горы, просто нет мочи.
«Раш‑раш‑раш», – смеется обочь юноша.
– Здорово! – вопит Еля.
Сопрано за спиной оканчивает куплет и два новых голоса – басовитый и тенорок – принимаются наперебой нахваливать певца. Тут наконец Бат решается обернуться.
Что ж, на спине сходня путешествуют не только Еля, Бат и Раш‑Раш.
Позади, тоже на снегу, устроились еще четверо незнакомцев в пестрых громоздких платьях с широкими рукавами. Недобрым лиловым сиянием окружены их фигуры.
Грузный мужчина в возрасте, назойливо разодетый, с развращенными, влажно блестящими губами, в высоком сиреневом тюрбане, сидит, подобрав под себя короткие толстые ноги, на подушке с кистями. Рядом с ним в подобострастных позах – трое молодых людей придворной наружности.
Один настраивает свою лютню, уложив ее на колено.
Другой, полный, женовидный, деликатно прочищает горло – видать, снова готовится петь.
Большеглазый, с упрямым выражением этих глаз, третий, стоит на коленях позади важного толстяка в тюрбане и через батистовую рубаху разминает ему плечи – хладнокровный, непроницаемый.
Все четверо ведут себя почти непринужденно и старательно не замечают оборотистого хаоса, что вокруг правит.
Будто не несется грохочущая снежная река по крутому склону, не трещит примятый ее сносящим препятствия бегом приземистый уродливый лес. Если бы не ветер, что задавал хорошую трепку рукавам их одежд, и впрямь можно было бы подумать, что не несется и не трещит.
Ряженая четверка не отпускала Бата.
Евнух снова запел в лад лютне. Лицо того, что в тюрбане, замаслилось – правда, не ясно, от сладостных ли созвучий, или от умелых тычков массажиста, а Бат все разглядывал их чудные платья и словно бы старинные лица.
В крое одежд Бат не разбирался, но между лицами быстро прочертил зыбкие легато несомненных сходств.
С одной гусиной попки срисованы были их подбородки, вполголоса перекликались узко посаженные глаза, а носы, острые, чуть раздвоенные на конце, ни на что не походили, кроме как друг на друга.
«Видать, отец и сыновья, – догадался Бат. – Но зачем они с нами? Откуда? Ведь на вершине не было больше никого?»
Бат, привыкший примечать и по приметам проведывать самое важное, увлекся тем, который играл на лютне.
Быстры, искусны сновали пальцы музыканта. Но глаза его не смотрели на струны. Они вообще никуда не смотрели, незрячие, лишние.
«Певец – евнух. Лютнист – слепой. А третий сын – что?»
Сопрано дотянуло куплет и смолкло. Выплюнул что‑то поощрительное толстяк в тюрбане. Лютня опустилась на гулко дрожащий снег. И только упрямец с непроницаемым лицом разминал батюшкину жирную спину, не изменив даже ритму.
«Третий – глухой», – прошептал Бат.
И тут стало ему тошно и холодно, как никогда, ни разу не бывало в его жизни прежде. Даже когда по осени тонул он в жидкой, хваткой, утробно чавкающей трясине, отступив по недосмотру с тропы, было ему веселей.
Ибо в музицирующей четверице признал он баснословного ирверского тирана Бата Иогалу и его злосчастных сыновей. Тех самых, чьи тела, высушенные веками и, кстати, мастерами бальзамического дела, цветом походящие на старую карамель, а запахом – на аптеку, заточены в знаменитом мавзолее, со стен которого смотрят на мир тысячи пустых глазниц; выбеленные временем человеческие черепа ведь тоже умеют «смотреть»…
Бат знал, уроды стекаются к тому мавзолею со всего света, чтобы там от зари до зари выпрашивать себе исцеленья и платить втридорога за каждый хлебец. Но мавзолей – он далеко. А эти четверо – тут. И все как будто живые… Но что значит «как будто»?
Дрожа всем телом, Бат отвернулся.
Рядом с ним размахивала руками и во все горло радостно визжала Еля. Скалился, расшвыривая лепкий, желтушный лунный снег тихоня Раш‑Раш. Парочка была окрылена, взбудоражена безумной ездой – для них, не исключено, не только безумной, но и привычной. И уж конечно до поглощенных музыкой призраков не было им, беспечальным, никакого дела.
– Дай мне свою руку, Елюшка, – ноющим, покорным голосом попросил Бат и шепотом добавил: – Прошу тебя.
А потом был скальный карниз, открывающийся в темноокую бездну – с него‑то и сверзился гигантский белый слизень на всем ходу – было и кувыркание в воздухе, и льдистая пыль, от которой не продохнуть. Не отпуская руки охотника, отрывисто хохотала Еля, спиной летящая в пушистую пропасть. Угловато размахивал руками‑крыльями, а когда наскучивало – совершал акробатические перевороты оказавшийся в воздухе ловким, словно кот, Раш‑Раш. Вразнобой голосили сыновья ирверского тирана. У самых глаз Бата пронеслась ношеная меховая рукавица – неужели та, которую подарил он песняру?
Бат Иогала с усилием закрыл глаза – сосуд его души был полон выше края, не пошла бы трещина…

Проснулся Бат Иогала поздно. Снаружи оглушительно чирикали птицы – так громко бывает только в марте.
Кряхтя и почесываясь, он встал с соломенной лежанки, ухнул, потянулся.
Что было потом – после того, как падение в воздушную бездну окончилось безболезненным приземлением в‑непонятно‑куда и он перестал орать, Бат помнил смутно.
Кажется, они отправились спать на соломенное ложе.
Залегли «валетом»; то есть, как ложились Бат совершенно не помнил, память сохранила лишь одну картину: они уже лежат. Он – головой на север, Раш‑Раш и Еля, обнявшая белую сутулую спину Раш‑Раша, – головами на юг. Помнил он еще, как Еля все никак не желала угомониться: шумливо щекотала Раш‑Раша, егозила, толкала его, Бата, под ребра своей маленькой ножкой в ворсистом шерстяном чулке, а он, для порядку сердито, прикрикивал на безобразников, хотя пару раз и сам, кажется, не выдержал, сорвался в неуемный гогот, словно одержимый смешливым духом. Впрочем, за последнее Бат не мог поручиться…
Хоть и спал он долго, но той ядреной, первородной бодрости, что необходима охотнику по утрам, не чувствовал.
«Старею, маттьево.»
Он прошелся по пещере взад‑вперед, просто так, без всякой цели. Пнул ногой пустой котелок.
Ни Раш‑Раша, ни Ели в пещере больше не было. Но куда они подевались, Бат себя не спрашивал.
Пожалуй, ответа на этот вопрос он знать и вовсе не хотел. Как не хотел знать наверное, а правда ли, что призраки те были Батом Иогалой и его сыновьями.
Взгляд охотника упал на пригорюнившуюся бутылку из‑под масла, теперь пустую, и тотчас ему мучительно, невероятно захотелось снова оказаться рядом с Елей и Раш‑Рашем. В объятиях чудной ночи, где все так зыбко и страшно, но где с души словно бы сходит короста, высвобождая живое, главное. Бат даже поймал себя на мысли, что его, как зверя, подманить теперь можно запросто на Елин благодейственный хохот да на «раш‑раш‑раш», как дикую рысь – на поддельный мышиный писк.
«Может, если подождать до темноты, они снова появятся? И все будет как вчера? Или что‑нибудь новое, странное будет?» Но эту мысль Бат тоже прогнал. Ненужная она была, больная.
Бат выполз из пещеры в солнечный, звенящий капелями день и вдохнул полной грудью.
Тут, пред ликом высокого горного солнца, мысли его понемногу приобрели обычную плавность.
«Да чего это я, в самом деле? Не было никакой горы, никакого сходня не было. Просто легли мы спать, вот мне вся ерундовина эта с призраками и приснилась.»
Он зачерпнул горсть снега, поднес к губам и жадно лизнул. Холодная влага его освежила. Преодолев лень, он растер снегом лицо и грудь.
«А может и Ели с Раш‑Рашем вовсе не было. Может они мне тоже примерещились. А что – бывает всякое!»
Звучало это если и не правдоподобно, то, по крайней мере, успокоительно.
«Вот сейчас позавтракаю – и вниз. Не то наши меня в покойники запишут. Решат, что под сходнем пропал», – подумал Бат, но тут же себя поправил: «Хоть и не было никакого сходня».
С такой правдой жить было легче. Бат уже почти уверовал в то, что видел причудливый страшный сон, когда обнаружилось, что короткого ножа Куи в пещере больше нет, – так же, как и щегольских его, с эмалями, ножен.
«На Елином месте я выбрал бы Чамбалу», – усмехнулся Бат, впервые в жизни проспоривший дорогую вещь.

Завтракать он вскоре передумал – без Ели и Раш‑Раша пещера казалась тоскливой мокрой дырой. Да и надпись глядела со стены форменным чернокнижным заклинанием, буквы которого сейчас потекут человечьей кровью.
Когда Бат начал собирать вещи, птенцы серохвостки отчаянно запищали, как видно, от голода.
Смутно вспомнилось Бату, что перед тем, как забраться в солому, сердобольная Еля пыталась накормить несчастных сухой олениной из батовых запасов. Но сиротки, конечно, съесть ее не сумели. Им бы чего помягче, посвежей. Еля даже размачивала оленину в холодной воде, но потом бросила этот напрасный труд.
Что ж, два птенца к утру окочурились.
Они лежали на краю гнезда, свесив дряблые шеи с пупырчатыми лысыми головами – так на верхней кромке балаганной ширмы отдыхают тряпичные куклы, из которых артист вынул всемогущие свои пятерни.
Двое их братьев, все еще живых, не обращали на морщинистые трупики своего птичьего внимания. Напирая на них грудью, они тянулись к Бату и выпрашивали, умоляли.
Тут на Бата нахлынула какая‑то невероятная, неохотничья совсем жалость. Словно бы весь страх и весь трепет вчерашней ночи в эту жалость утекли.
Он присел над гнездом, аккуратно вынул оттуда мертвеньких и, уложив на камень почище, разделал тела Чамбалой на множество мелких кусков. И тотчас бережно скормил шматки нежного розового мясца сиротам.
Птенцы жадно, отрывисто глотали, нисколько не смущаясь происхождением завтрака, или, скорее, об этом происхождении не подозревая. А когда наелись, сразу уснули.
Доброе дело было сделано и Бат уже собрался уходить.
Но снова передумал.
Он уложил гнездо вместе со спящими птенцами в свою переметную суму – в тот карман, где без мошны с зерном и бутылки с целебным маслом стало свободно.
Конечно, символичней было бы взять птиц за пазуху. И какой‑нибудь сентиментальный барчук в шелковых подштанниках и рубахе с кружевными рюшами так и сделал бы. Но Бат знал: когда дурачки выйдут из сытого обморока и начнут с перепугу в валкой темноте возиться, их молодые, но уже достаточно твердые клювы непременно порвут ему грудь до самой кости.

В пяти шагах от пещеры, на небольшом пятачке, отгороженном от бездны зубьями белых валунов, девственный ночной снег был примят и изрядно затоптан, будто утолока там случилась – не то между людьми, не то между людьми и зверьем.
Затаив дыхание, Бат присел на краю поляны и прищурился.
«Так‑так‑так… Кто тут у нас порезвился? Ага. Нога детская. В сапожке. Да это же Еля! А это чьи растопырены пальцы? Раш‑Раша, точно его. А это чьи следы? Батюшки, неужто барс! Да крупный какой! Откуда взялся? И что он тут только делает? Все верно, барс, отпечаток ясный, не хуже вчерашних. Тот же барс, тот же самый! А тут он что, на спине валялся? Блох гонял?» – Бат осторожно поднял клок нежной, голубоватой шерсти. «А тут? Господа хорошие, а куда Раш‑Раш‑то подевался? А Еля куда?»
На последнюю головоломку Бат немало потратил времени. Хотя ее решение вырисовывалось еще на той поляне, ведь все следы на него недвусмысленно указывали. Собственно, время ушло именно на то, чтобы это решение признать, принять его.
«Это что же получается? Что Раш‑Раш и был этим барсом? И рана его, может, той раной была, что товарищи мои ему подарили? И что Еля на нем разъезжает, как на коне? А след такой тяжелый у барса делается оттого, что Елю он на себе везет? А чего разъезжает‑то? Хозяйка она ему, что ли? Или просто подружка? Да… Дела‑дела…»
Спускаясь вниз по снежной целине склона, Бат обкатывал в уме свои следопытные выводы. Но как он ими не крутил, оставались они теми же.
«А ведь мог бы и сразу догадаться, что Раш‑Раш этот – не человек. Уж больно глупенький.»
Вот уже показалась Птичья долина, что служила словно бы приглашением в другую, дальнюю, с шелковым именем «Шафранная», где дворец, зверинец, баня и мягкие перины.
При виде розовой дымки над Шафранной долиной встала у Бата перед глазами молодая княжна – такая же плавная, дымчато‑розовая.
Небось взглянет на него так капризно и, задумчиво прижав палец к виску, молвит с жеманным трагизмом, на столичный манер: «Как же это, любезный Бат, выходит, снова с барсом ничего не получилось? А ведь я так на вас рассчитывала, так рассчитывала…» Может, от щедрот душевных велит отсчитать ему пять тертых монет – за участие в охоте. А может и не велит…
Но неохотно думалось Бату Иогале о княжне и ее деньгах. В конце концов, Еля и Раш‑Раш стоили всей казны Ее Светлости. И императорской тоже.
«Видать, далеко уже ушли, может, что и к самому водопаду,» – с нежностью подумал Бат Иогала.
Русоволосая девочка и дюжий голубой кот следили за удаляющейся фигурой с вершины горы Поцелуйной и на свой манер озорно переглядывались. Время от времени Раш‑Раш оборачивался, изгибал шею, струной вытягивал пушистый хвост и, выпростав шершавый язык, тщательно вылизывал свой правый бок, покрытый гладкой, с серым отливом шерстью. А Еля лепила снежки, швыряла их вниз.
И были они красивее снега, легче пуха, серебристей серебра.

Весна 2004 

От автора

Перед вами еще одна повесть родом из переливчатого фэнтези‑мира, где происходит действие полюбившихся мечтательным читателям циклов «Пути Звезднорожденных» и «Свод Равновесия» – из мира Сармонтазары. И, возможно, поэтому ее главный герой, полководец по имени Бран, неуловимо похож и на эпического вояку Элиена, главного героя «Путей», и на галантного спецслужбиста Эгина, бессменного протагониста «Свода». Бран – гордец и буян, его душа добела накалена жаждой подвигов и славы, он чистоплюй и торопыга, и, подобно своим предшественникам Элиену и Эгину, вынужден на собственном опыте выяснять пределы своих возможностей. Но, как это случается с записными авантюристами, не всегда в состоянии самостоятельно залечить полученные раны… 
В центре повести классическая для европейской литературы коллизия – зрелая и оттого жестокая цивилизация борется за господство над некой северной территорией с варварами, на стороне которых молодость и везение. По сути это изначальный конфликт города и деревни, духа и почвы, причем окончательно разрешить этот конфликт в пользу одной из сторон не было под силу ни одной исторической эпохе. Вот и в Сармонтазаре льются реки человеческой крови – исторически и культурно обоснованной… 
Когда я, изнемогая от спорадической мизантропии, задумывал эту повесть, я страстно желал сделать ее откровенно нуарной, ядовито‑мрачной, нарочитой в своей яростной безысходности. Выражаясь метафорически, мне хотелось рисовать лишь черным и серым, от мазка к мазку выстраивая тревожное, замогильно‑готическое настроение. Однако боевые сцены с их пестрой неразберихой и энергической батальной кутерьмой добавили в текст непредвиденно мощную струю всепобеждающей жизни. Вот и получилось: история, которая в итоге вышла из‑под моего пера, способна вогнать в депрессию разве что ручного хомячка. 

Бран

243 г . Дохуммеровой Эры 
Северная Сармонтазара 

Бран гнал жеребца галопом по широкой мощеной дороге, что соединяла столицу с приморским поселением Геррек.
Там, у самого берега, отдавшись колышущей тяжести осенних волн, стояли широкие, мощные корабли – собственность княгини Скелль. Их горделивые носы с чешуей изогнутых, сшитых внахлест досок обшивки наводили страх на все побережье моря Рейвенн. А те, кто плавали на этих кораблях, были известны и далеко за его пределами.
Говорили, что Ледовоокими пугали матери своих детей даже в тех краях, куда дружины и купцы Ледовооких еще не проторили дорожку. Кто‑то скажет – дурная слава. Кто‑то скажет, что слава не бывает дурной.
На одном из таких кораблей Брану и предстояло отплыть на континент, где пролегала граница княжества. С каждым годом эта граница отодвигалась все дальше и дальше на юг, кое‑как тесня варваров.
Бран гнал коня, нещадно орудуя хлыстом. Он знал, что опаздывает, и всему виной – его необоримое желание увидеть на прощание невесту.
Теперь выходило, что несчастное животное, грудь и пахи которого были в белом пенистом мыле, расплачивается здоровьем за его лирические прихоти.
– Потерпи немножко, Бел. На корабле отдохнешь, – увещевал коня Бран.
А снег все шел. И с каждым верстовым камнем, приближавшим Брана к морю, становился он все обильней.
Пустоши, леса, пашни на глазах делались белыми, новорожденно чистыми и печальными той особой печалью, что сопровождает всякую перемену, к доброму ли, к дурному ли.
Именно тогда, по пути в Геррек, Бран впервые признался себе, что в отличие от своих ледовооких сродников равнодушен к красотам снега. И хотя снегопад в дорогу искони считался знаком, предвещающим удачу, Бран не чувствовал радости.
А потом было море.
На восьми кораблях к Земле, так, по‑простому, называли Ледовоокие континент, плыли, тесно сгрудившись на лавках, воины и их командиры, среди которых был и Бран. И паруса, на каждом из которых кичился герб Ледовооких – свивший спиралью хвост Белокрылый Змей – были щедро налиты ветром.
Еще восемь кораблей поскромней везли запасные доспехи и оружие – мечи, топоры, кинжалы, вязанки стрел – изделия лучших оружейников Урда. А также провизию, сбрую, палатки и прочую необходимую в военном хозяйстве ерунду.
Следом шли еще восемь приемистых кораблей с высокими бортами. Они везли лошадей, среди которых был и вороной Бел.
Штормило. Мореплавателям – двуногим и четвероногим – пришлось несладко.
Оторвавшись от весел, воины дружно опорожняли за борт желудки, а потом сосали лед – не простой, заговоренный. На какое‑то время лед помогал. Увы, ненадолго.
А вот кони, лишенные возможности прибегнуть к испытанным средствам, страдали немилосердно. На время путешествия их привязывали к массивной дубовой балке, что служила одновременно и поперечной распоркой для бортов, и основанием мачты. На голову скакунам надевали холщовые мешки. Под хвосты подвязывали торбы.
Попервой животные буянили: пытались кусаться, брыкаться, осаживать, но потом стихали этак безысходно, растратив впустую все силы. Вторую половину пути они вели себя смирно – исподволь сходя с ума от качки и воды, что лилась непонятно откуда им на головы, странной горько‑соленой воды, которую нельзя пить.
Когда одноглазый кормчий корабля, шедшего первым, прокричал «Земля!», когда эта благая весть посредством сигнальных светильников была передана с корабля на корабль, дружинники испустили единый вопль ликования.
Пожалуй, даже трудной победе в неравном бою воины Ледовооких не радовались так истово.

Брану и его солдатам предстояло нести службу в небольшом городе именем Ларса. До Ларсы было десять дней пути и уже с первого дня Брана мучили дурные предчувствия.
А когда на шестой день люди Токи – так звали командира младшей дружины – отделились от них и пошли на восток в поселение Стурр, мысли Брана стали и вовсе чернее тучи.
Да, он отличался чувствительностью, для полководца совсем нежелательной.
Близ урочного камня, который звался Медвежьим Пупком, на перекрестке двух дорог, Токи попрощался с Браном.
– Пусть остаются твои сердце и ум холодными, как предвечные воды, любезный Бран, – сказал Токи. Он был коренастым, невысоким и невероятно серьезным человеком. Его русая борода была заплетена в две косы.
– И тебе здравия, любезный Токи, – сказал Бран, положил на грудь ладонь левой руки и удостоил товарища долгого церемониального кивка – так равный прощается с равным.
И, помолчав, крикнул уже в спину воинам младшей дружины:
– Удачи тебе и твоим людям!
Однако знаки, примечать и понимать которые Бран был научен с детства, никакой удачи отряду Токи не сулили.
Одиннадцать воронов вились над черно‑белой пустошью слева от дороги. В отряде Токи было четыре серых лошади, и все кобылы. А сам Токи поутру говорил Брану, что накануне видел странный сон – будто на лице у него вскочил гнойный чирей величиной с грецкий орех, который рос да рос, пока не лопнул.
За утренней трапезой Токи пытался даже шутить по этому поводу.
«Это, видать, к деньгам. Я, братья, не шибко в этих материях смыслю, но если говно снится к деньгам, то и чирей, должно быть, тоже. Ведь чирей по сути – говно.»
Тогда, за завтраком, Бран лишь кивал Токи да похохатывал, без охоты пережевывая волокнистую соленую рыбу. Свою разгадку сна он решил Токи не раскрывать.
«Прорвавшийся чирей на лице – к потере лица. А что есть потеря лица для военачальника? Правильно. Поражение. Позорное поражение.»
Глядя на то как уползает по раскисшей дороге в неизвестность отряд Токи, Бран мучительно размышлял над своим решением.
Может быть, нужно было все же растолковать Токи его сон? Тогда тот смог бы подготовиться как следует к ожидающим его испытаниям? Был бы начеку?
Вскоре Бран убедил себя, что поступил правильно.
В конце концов, он ведь не гадальщик, не маг, не жрец. Чего стоят его толкования? И потом, ему ли не знать, что даже верные вещие сны иногда не сбываются, что ошибаются даже несомненные оракулы. Ведь боги – они как люди, тоже не прочь иногда передумать.
Самому Брану сны как назло не снились с самой столицы – ни вещие, ни обычные.
Словно бы повелевающая сновидениями Олеви‑Нелави, которую Ледовоокие зовут также Играющей‑на‑Свирели, ибо звуки этой свирели в мире людей превращаются в сны, обиделась на него и сочла его недостойным своей музыки?
Знаков Бран также почти не примечал. А если и примечал, то все какие‑то кособокие, непонятные. Вот заяц дорогу перебежал – к прибыли. Но заяц прихрамывал – а это уже к несчастью… Двусмысленность указаний судьбы Брана страшила.
«Хлопотно быть таким суеверным…»
Впрочем, для тревоги у него были и вполне земные основания.
Корабли, как всегда приставшие к берегу у Красной Косы, никто не встречал.
Ни гонцы, ни провожатые, ни праздный люд. А ведь, бывало, не то что целый караван, один корабль причалит – а к нему уже сбегаются рыбаки, китобои, их крикливые детишки. Кто – попрошайничать, кто – предлагать свои услуги, а кто и просто – поглазеть.
Но в этот раз никого не было. Над дальней деревней дружественных оседлых варваров даже дымок не курился. Словно вымерли все.
Да и по дороге в Ларсу отряд Брана не встретил ни одной живой души.
Неужто, прознав об их приближении, все окрестные жители попрятались?
Объяснение могло быть только одно – варвары снова объединились. И, позабыв старые междоусобия, зачали новую войну.

Когда до Ларсы оставался один день пути, отряд Брана встал возле старинного каменного жертвенника. Формой тот напоминал восставленный в небеса меч, цветом – зимние сумерки.
Жертвенник был воздвигнут Ледовоокими в незапамятные времена покорения этих скудных земель. И посвящен он был всем богам скопом.
Всякий путник был волен выбирать, какому из божеств принести на нем кровавую жертву.
Хочешь – чествуй Олеви‑Нелави. Хочешь – Белокрылого Змея. А хочешь – саму княгиню Скелль, которая, и это известно всякому, является земным воплощением суровой, но справедливой Матери Снегов.
Вначале Бран хотел пройти мимо жертвенника, оставив его без приношения. Очень уж ему хотелось попасть в Ларсу поскорее. Шторм спутал все планы и они добрались до Земли почти на неделю позже срока. Да и на побережье задержались – кони, которых было двести восемьдесят голов, так одичали и озлобились за время морского путешествия, что не давали себя оседлать.
Но как следует рассмотрев жертвенник, у подножья которого словно бы клубилась грозная, неведомая сила, Бран все же решился.
Жертва возвысит его дух и развеет дурные мысли!
Тем более, что в обозе имелись для такого случая белый баран и черный козленок. Стреноженные животные смиренно дожидались своей участи на тюках с фуражом.
Солдаты встретили решение Брана одобрительным гомоном. Иные даже принялись стучать в щиты, будто празднуя победу.
Оно и понятно: жертвоприношения любили все. И для такой любви были причины.
Море обессилило не только лошадей. Солдаты тоже выглядели неважно – тощие, растерявшие прежнюю молодцеватость, сутулые, желтолицые, словно и не подкрепление вовсе, а изношенные войной ветераны. Бедолаг радовала всякая возможность праздновать лодыря вместо того, чтобы наматывать положенные уставом лиги.
Вдобавок, каждый из солдат знал: ему непременно перепадет шмат жертвенного мяса.
Ведь боги они что в жертве предпочитают? Верно, запах крови. Запах.
А само сытное, мускусное, баранье мясцо могут съесть за них и люди. Богам так даже больше нравится.

Жертвоприношение Бран совершил сам, хотя не был ни жрецом, ни магом.
При свете ярко пылающего костра, что разожгли по его приказу у подножия жертвенника, он решительно перерезал горло белому барану, ноги которого были перевиты теперь особыми шелковыми лентами. На каждой ленте рукой жрицы была вышита посвятительная надпись. Целый клубок таких лент Бран вез в бауле с личными вещами.
Животное нелепо вздрогнуло под ножом, в последний раз мотнуло неразумной головой и покорно затихло. Как видно, давно подготовилось к такому обороту дел…
Тугая кровь быстро заполнила ложбинку в камне жертвенника, которой резчиком была придана форма спирали – знака Белокрылого Змея.
В ноздри Брана ударил мутный дурманящий пар.
– Прими наш дар, о Белокрылый Змей. И помоги нам в нашем деле, – громко, но без обычного для жреческого сословия пафосного завывания провозвестил Бран, глядя в черные, без облаков небеса, кое‑где присыпанные блестким крошевом мелких звезд.
Теперь нужно было выждать положенные минуты.
Лица осунулись, окаменели. А что если Белокрылый Змей, старинный покровитель Ледовооких, в чьем существовании на Северных островах никто не сомневался, ибо многие видели его собственными глазами, не примет жертву? Если гневается? Или просто занят своими божественными делами?
Бран тоже нервничал, несмотря на притворную беспечность.
Но когда кровь с жертвенника начала наконец испаряться, сначала беззвучно, а после – с едва слышным, холодящим хребет шипением, на лице Брана расцвела счастливая улыбка.
«Это значит, совсем плохо не будет…»
Когда спираль жертвенника опустела, Бран поблагодарил Белокрылого Змея за то, что тот услышал его мольбы. Он стащил обмякшую баранью тушку с каменного постамента, продолжающегося украшенной человеческими черепами стелой. Рога жертвенных быков, венчающие стелу, окутало золотом мерцающее облако.
«Так и должно быть…»
С облегчением вздохнув, Бран передал тушку ожидавшему своего часа повару.
Теперь его, поварская часть работы. Не такая почетная и ответственная, но тоже довольно‑таки хлопотная. Освежевать тушу, разделать ее, приготовить, да так, чтобы каждому из ста двадцати человек досталось хотя бы сухожилие…
Но миссия Брана еще не была окончена.
Если баран предназначался Белокрылому Змею, то козленок вовсе не был жертвой. Он требовался для гадания.
Форма его внутренностей должна была указать Брану ближайшее будущее. Если печень и сердце животного окажутся здоровыми, правильной формы – жди успеха. А если нет…
Быстрый посвист меча – и Бран снес козленку голову. Малыш даже не успел проблеять последнее «прости». Бран перевернул тельце на спину и, вонзив меч в грудину, медленно вспорол живот, покрытый шелковыми завитками шерсти. Затем отер меч о нежный, чистый бок животного и возвратил его ножнам.
Еще несколько мгновений Бран медлил в нерешительности, стоя перед жертвенником с закрытыми глазами.
Тишина была такой совершенной, что было слышно, как падает снег.
Наконец Бран захватил сильными пальцами края разреза и, как раскрывают книгу, раздвинул их в стороны.
На каменное ложе жертвенника хлынули склизкие бурые кишки. Костер у подножия любознательно затрещал.
Солдаты затаили дыхание.
Помимо собственно предсказательного был у солдат и обыденный интерес. Если внутренности козленка посулят удачу, его тушку присовокупят к тушке барана и тогда в солдатской миске с гречей будет плавать не один, а целых два кусочка свежины. А вот если предсказание окажется неважным, труп козленка отнесут в поле, за лагерную межу, и бросят воронью – пусть, мол, склюет к такой‑то матери все грядущие неудачи.
Бран сосредоточенно разглядывал внутренности животного.
Конечно, корифеем в таких делах он не был, хотя сызмальства наблюдал за гаданиями в храме Анумана на правах служки. Но ведь и гадание он выбрал самое простое – по сердцу и печени.
«Печень вот она… Печень как печень. Не сказать, чтобы увеличенная или увечная. Нормальная, обычной формы. А вот сердце – где же сердце?»
Долго Бран щупал теплые козьи потроха пальцами, поначалу стараясь не испачкать дорожное платье, а под конец уже наплевав на всякую аккуратность.
Наконец Бран ощупью отыскал его.
Сердце козленка было холодным. Да что там холодным!.. Ледяным!
Возможно ли это – чтобы среди теплых потрохов… у здорового животного… и, главное, неужели это и есть взыскуемый знак?
Ледяные иголочки впились в большой и указательный пальцы Брана, сжимающие сердечко. Холод, исходящий от него, был агрессивным, жалящим.
Но Бран не замечал этого. Он размышлял над тем, как понимать данный ему знак.
Ни с чем подобным он раньше попросту не сталкивался.
Что же теперь сказать солдатам? Печень нормальная – это благоприятно. Сердце есть – это хорошо. Но оно… твердое как камень. Ледяное.
Плохо это? Или не очень? Итак, соврать им, что все прекрасно? Или напугать, чтобы не расслаблялись? Брана учили, что солдатам нужно говорить правду и он, дебютант среди княжеских военачальников, еще слишком хорошо помнил свое ученье… Но как можно сказать правду, когда этой правды не знаешь сам?
Наконец, Бран решился. Он величаво сошел с жертвенника, встал спиной к раздухарившемуся, высокому уже костру и, прочистив горло, провозвестил:
– Белокрылый Змей шлет нам дурное знамение!
Солдаты приуныли.
– Но он твердо обещает нам свое божественное покровительство! – добавил Бран. – Гадание объявляется благоприятным!

Бран увидел Ларсу в сумерках следующего дня.
Он и двое его приближенных командиров – Хенга и Слодак – стояли на поросшем хилом березняком холме. Оттуда открывался познавательный вид на окрестности.
Дорога серой змеей ползла к черному, безмолвно раскорячившемуся чудовищу мертвого города и исчезала в его пасти – в растворе городских ворот.
По дороге, к холму, на котором стоял Бран, двигались трое всадников.
Это были гонцы, высланные Браном два часа назад.
Да, ему хотелось знать, что скажут гонцы. Хотя и без них главное было ясно: город разорен, разграблен, сожжен.
Остальное – кем сожжен, давно ли, кто уцелел – лишь детали.
– Только не говорите мне, что я трус и паникер, – начал сотник Хенга, разменявший пятый десяток мужчина с бородавчатым лицом. Он выбился в командиры из рядового мечника и этим невероятно гордился. – Но я, братцы, так и думал!
– Да полно заливать‑то, Хенга, – спесиво прищурившись, отозвался его молодой товарищ, родовитый Слодак, Брану он был ровесником. – Помню, вчера мечтал, как в бане нежиться будешь, когда до Ларсы доберемся… Мечтал?
– Вроде мечтал, – мрачно подтвердил Хенга. – Но одно дело мечтать. Другое дело – задницей чувствовать!
– Шел бы ты со своей задницей… Строишь тут из себя, – раздраженно проворчал Слодак.
– Ты сначала повоюй с мое! Тоже, небось, строить начнешь…
Вот так всегда. Когда дела идут сносно, Хенга и Слодак – не разлей вода, а солдаты друг другу – товарищи и братья. Но стоит только ветру донести запах тлена – и сразу раздоры, ссоры, а то и поножовщина.
– Ладно, хватит, – одернул спорщиков Бран. – Нужно подготовить людей. Особенно новобранцев.
– Уж я их подготовлю… Эх, подготовлю! – криво усмехнулся Хенга, со значением похлопывая хлыстом по ладони.
– А ты, Слодак, – продолжал Бран, – удвой охрану обоза. Твои пойдут замыкающими. Если вожди глевов устроили засаду… Ну, ты понимаешь.
Слодак сдержанно кивнул. Он всегда понимал Брана правильно.

В город они вошли затемно – Бран решил заночевать под защитой крепостных стен.
И хотя в стратегическом отношении это решение сулило некоторые выгоды, в остальных оно оказалось весьма спорным.
Новобранцы, которых с Браном было под тридцать, восприняли открывшееся их взорам зрелище чересчур близко к сердцу.
Увы, они еще не успели подружиться со всемогущей госпожой по имени Привычка. А без ее дружбы грядки разлагающихся, изрядно поклеванных вороньем трупов, каковые варвары не поленились разложить вдоль главной городской улицы, что соединяла северные ворота с южными, выглядели устрашающе. Особенно – в призрачном свете молодой луны.
Некоторых рвало.
Другие безостановочно ругались вполголоса.
Третьи молча молились своим духам‑покровителям, не реагируя ни на приказы, ни на уговоры.
А неповоротливый и медлительный детина Гуз, над ним без устали подтрунивал весь отряд, и вовсе вывалился из седла, когда его лошадь шарахнула вбок, испугавшись юркой крысы. Брюхо у крысы было круглым, тугим, лоснящимся – от обильного мясного питания.
Нелепо раскинув руки, Гуз свалился в озерцо бурой грязи и обдал загодя спешившихся товарищей веером тяжелых брызг. Его буланая кобыла, отскочив в сторону, принялась отбивать задом – она отчаянно пыталась достать копытами врага, существовавшего только в ее воображении.
Все это выглядело довольно комично. Но никто не смеялся.
Лошади, казалось, были напуганы не меньше людей – многие из них тоже попали на войну впервые. Даже опытным конникам стоило больших трудов удерживать животных в повиновении.
Ни о каком соблюдении строя речь более не шла. Сохранить бы видимость хладнокровия…
Бран шел одним из первых, ведя Бела под уздцы – словно бы довершая череду несчастий, его любимец охромел.
Стараясь вдыхать как можно реже, он жадно смотрел по сторонам, мысленно воссоздавая картину того, что произошло в Ларсе три, самое большее четыре дня назад.
Прибегнув к некоей хитрости, не исключено, колдовского свойства, варварам удалось проникнуть за ворота и перебить ночную стражу. Затем нападающие отперли ворота (а может быть, при помощи лестниц перебрались через крепостной вал и невысокую стену). И учинили в городе резню.
Дело было ночью, судя по тому, как были одеты погибшие – кто в ночном платке, кто в домашней рубахе.
Не без труда подавив сопротивление захваченных врасплох профессионалов – а их в Ларсе никак не могло быть больше сотни – глевы добили раненых. Один удар топором в основание черепа – и раненый превращается в мертвого.
Затем они захватили в рабство немногочисленных женщин, что жили вместе со своими семьями в домишках, прилепившихся к городских стенам. Перебили мужчин‑ренегатов – оседлых варваров, что запятнали себя мирным сожительством с Ледовоокими. Основательно разграбили склады, амбары, жилые помещения и мастерские, увели из конюшен всех лошадей, а из хлевов – скот. Напоследок сняли с воинов хоть сколько‑нибудь стоящие доспехи, платье, обувь и нательные украшения. Подожгли все, что только могло гореть. И были таковы…
– Какие будут распоряжения? – спросил Слодак.
Он старался держаться со сдержанной непринужденностью, но Брану было ясно – увиденное потрясло его до глубины души. Глаза Слодака блестели окаянным блеском, а его пухлогубый рот искривила капризная гримаса. Да оно и понятно. Одно дело собирать дань по хуторам (раньше они со Слодаком занимались в основном этим) да брать с лету вредные пиратско‑"рыбацкие" городишки Западного Аспада. И совсем другое дело наблюдать, во что превращается «взятый с лету» городишко спустя три дня.
Но хуже всего был запах. Невыносимо густой, гадкий и сладенький, он подымался от стылых изуродованных тел и стелился над остывшей землей.
Этот запах проникал, как казалось, не только в легкие, но и в самые сокровенные уголки души, заражая их паршою богооставленности…
Не в силах более вдыхать вязкую отраву, Бран снял нашейный платок, кое‑как на ходу смочил его крепким вином из поясной фляги и связал его концы узлом на затылке так, чтобы материя, касаясь переносицы, закрывала рот и нос.
– Какие будут распоряжения, благородный Бран? – повторил Слодак. – Мы уже у южных ворот. Нужно что‑то решать.
– Что? А‑а, распоряжения… Первым делом – похоронить трупы. Со всеми почестями. И пусть жрец свершит соответствующие очистительные обряды.
– Но с нами нет ни одного жреца. А здешние, думается, перебиты.
– В таком случае, обойдемся без очистительных обрядов, – рассеянно бросил Бран.

Больше всего город походил на сгустившийся и обретший материальность вечерний сумрак.
Черными глазницами смотрели на ночных гостей обуглившиеся оконца. Черными ртами ловили воздух двери искалеченных домов.
Тьма клубилась возле колодцев, поземкой ползла вдоль сараев. Омертвелыми щупальцами обнимала голые деревья. И даже факелы, возжечь которые наконец‑то разрешил Бран, с этой всепроницающей тьмой, казалось, не могли сладить.
Чавкая сапогами по грязище, Брану оставалось лишь пожалеть о том, что нет снега.
«С ним было бы веселее. Он закрыл бы все это, спрятал…»
Да и мороз бы не помешал. Хотя мороз по‑своему затруднял лагерное житье – удваивая количество необходимого продовольствия и дров – были у мороза и свои дары. Например, на морозе не так воняло.
«Мороз – очищает, снег – возвышает», – вспомнилась Брану поговорка, бывшая в ходу у настоящих, «кровных» Ледовооких.
Сам Бран не был Ледовооким по рождению. И его мать, и его отец, и его предки – все были людьми из плоти и крови, заключившими с Ледовоокими спасительный для себя Завет. А значит, недалекими родственниками тех самых варваров, что учинили резню в Ларсе…
Вдруг в доме огдобера – так на языке Ледовооких назывался военный правитель города – блеснул свет. Словно бы некто со свечой подошел к окну второго этажа, но тотчас отпрянул.
«Или померещилось от усталости?»
Бран на секунду зажмурился и вновь открыл глаза. Нет, все верно, свет в окне. Но стоило Брану приблизиться – огонек исчез.
Он передал поводья жеребца слуге и, кликнув телохранителей, зашагал по направлению к погруженному в недоброе безмолвие зданию. Оно пострадало от пожара меньше, чем другие дома, ведь было выстроено из камня.
Бесшумно распахнулась дверь. Под ногой Брана застонала потревоженная половица.
Бран обнажил свой меч и поднялся на две ступени. Потом еще на три. Его телохранители последовали за ним.
Вот она, дверь в комнату, где блеснул свет. Притворена, но не заперта.
Не церемонясь, Бран распахнул дверь ногой, прикрыл темя восставленным над головой мечом и ворвался внутрь так стремительно, как только умел. Следом бросились его люди.
Свет ударил в глаза, Бран сощурился.
Что ж, свеча по‑прежнему горела, воткнутая в морщинистое жерло залитого воском канделябра. Никто и не думал ее гасить. Окна комнаты были занавешены тяжелыми, непроницаемыми для света черными портьерами. Как видно, в тот момент, когда Бран заметил огонек, портьеры были не до конца задернуты. А может быть, случайный сквозняк всколыхнул ткань и лучи света выскользнули в образовавшуюся щель, разболтав всему миру тайну огонька?
За высоким дубовым столом, развернутым к двери, сидел человек с узким костистым лицом. На нем были свободные черные одеяния и серый матерчатый шлем, закрывающий грушевидную голову и двумя округлыми мысками спускающийся на скулы.
Канделябр возвышался по правую руку от него. По левую стояла чернильница, в которую незнакомец время от времени макал писчую палочку («левша» – машинально отметил Бран). Легонько стукнув палочкой о край чернильницы – чтобы стряхнуть с раздвоенного наконечника избыток чернил, – человек выводил на пергаменте, расчерченном на квадраты, ажурные загогулины. В это было трудно поверить, но человек писал! Но что можно писать в городе, изнемогающем от запаха тлеющих тел? Гимн Матери Смерти, которой истово поклоняются некоторые варвары? Завещание?
Этот вопрос Бран и задал незнакомцу.
– Я знал, что вы придете. Что нужно будет отчитываться. Господин Ревка, наш огдобер, пусть его посмертие будет легким, не очень‑то следил за такими вещами… Сколько лошадей пало, сколько ячменя съедено, сколько клинков повреждено, какие суммы выданы солдатам… – левша был невозмутим.
– Отчитываться? – переспросил Бран, недоуменно скривившись.
– Отчитываться.
– Но перед кем отчитываться?
– Перед тем, кто будет новым огдобером Ларсы.
– Да кому нужны эти отчеты, если тех, кого они касаются, больше нет в живых?
– Это совершенно разные вещи, – педантично поджав губы, сказал человек в черном. – Мертвые – это мертвые. А отчеты – это отчеты. Мертвым уже все равно. Но я‑то жив! И хотел бы пребывать в этом качестве еще некоторое время, – человек испытующе посмотрел на Брана и его телохранителей. Те, в отличие от Брана, своих мечей не опустили.
– Считайте, что уже пребываете, – неприязненно бросил Бран, возвратил свой меч в ножны и кивнул телохранителям, мол, отбой. – Между тем, я хотел бы знать, кто ты такой и что ты тут делаешь.
– Мое имя Сротлуд. Я секретарь покойного огдобера Ларсы, благородного Ревки, – спокойно отвечал левша, не выпуская из рук писчей палочки.
– Что с ним?
– С кем?
– Да с Ревкой!
– Вы предпочитаете краткий ответ или ответ развернутый? – спросил Сротлуд, само спокойствие.
– Давай развернутый.
– Вначале двое глевов стащили его с лошади, затем оглушили ударом дубины, а после подоспевший третий проткнул его копьем насквозь, да так, что лезвие прошло через всю брюшину. Затем труп благородного Ревки взвалили на хребет вьючной лошади и увезли. Очевидно в Хурт, столицу южных варваров. Там сейчас располагается Совет Вождей.
– Спасибо, что просветил, – с мрачной издевкой поблагодарил Бран. Он, конечно, имел в виду комментарий о Хурте, столице южных варваров. Но Сротлуд никакой издевки не заметил. Или сделал вид, что не заметил.
– Не за что, – кивнул он.
– А ты что в это время делал? – поинтересовался Бран.
– В какое время, извините?
– Во время, когда над благородным Ревкой учиняли расправу трое глевов?
– Я считал.
– Считал?
– Именно. Считал, – невозмутимо отвечал Сротлуд и тут же пояснил:
– Столько‑то пудов гороха промокло, столько‑то свиней дали такой‑то приплод, в арсенале имеется столько‑то дротиков, из них столько‑то произведены городскими мастерскими… Видите ли, когда глевы напали, мне стало очевидно, что мои отчеты понадобятся гораздо раньше, чем планировал благородный Ревка. И я принялся за их уточнение.
Щеки Брана порозовели от гнева, но он все же смог овладеть собой.
– Так значит, пока город грабили и жгли, ты сидел здесь, в этой комнате и кропал отчеты?
– Если быть точным, я сидел в подвале.
– И ты даже не попытался защитить своего господина? – ладонь Брана непроизвольно легла на рукоять меча. – Отстоять свой город?
– Моя защита ничего не стоит, – равнодушно пожал плечами Сротлуд.
– Я почему‑то в этом не сомневаюсь, – презрительно выплюнул Бран. – Но иногда даже самая никудышная защита лучше ее отсутствия… На войне ценится каждая капля преданности! Каждый человек. Мужественная смерть – лучше подлой жизни. И такие как ты… – Бран говорил бы еще долго, но его собеседник оборвал его на полуслове.
– Я видел много войн, благородный господин. Так много, что получил право не участвовать в них до самой своей смерти.
– И кто нынче раздает право на трусость?
– Ее Величество Княгиня Скелль, – не изменив тона, отвечал Сротлуд. Затем, в наступившей тишине, он встал из‑за стола, сжал пятерней бронзовый ствол канделябра и сделал несколько шагов по направлению к Брану.
«Цок‑цок‑цок», – тревожно громыхнул дощатый пол. Сротлуд сильно хромал, его плечи судорожно ходили вверх‑вниз.
Бран и его телохранители напряглись, невесть чего ожидая.
Но напрасно. Вышедший в центр комнаты Сротлуд оказался коротышкой, почти карликом. Его длинные руки и лопатообразные, широкие ладони, придавали его рукам сходство с птичьими крыльями. Правая же нога у Сротлуда была деревянной от самого колена.
«Да. На деревянной ноге не очень‑то повоюешь…» – отметил Бран.
Тем временем, секретарь огдобера продолжал:
– Поступи я по вашим словам, меня убили бы в первые же минуты боя. И тогда у вас не было бы ни меня, ни отчетов.
– Да что ты заладил со своими отчетами! – вспылил Бран. Ему было стыдно, ведь только что он попрекал трусостью калеку.
– Если отчеты вам и впрямь не нужны, я не стану более сушить над ними мозги, благородный Бран, – кротко отвечал Сротлуд.
– Вот как? Ты знаешь мое имя?
– Не нужно быть магом, чтобы располагать такими сведениями…
– И все же…
– Тут достаточно простой логики. Еще два месяца назад нам обещали подкрепление под командованием благородного Брана. Благородный Бран должен был подчиняться благородному Ревке, моему господину. Благородного Ревку убили и моим господином стал благородный Бран. А то, что вы благородный Бран, написано у вас на нагруднике, теперь я смог это прочесть. И хотя на вашем нагруднике нет букв, там есть герб рода Безегинов. А в роду Безегинов есть только два отпрыска мужеского пола, Бран и Зон, но благородный Зон опасно ранен и оправится от ранения не раньше весны. Стало быть, передо мной благородный Бран.
«Ну и зануда, – вздохнул Бран. – Хотя умен…»
– В таком случае, будем считать, что познакомились, – с этими словами Бран протянул коротышке правую руку для церемониального поцелуя. Согласно традиции, младший при знакомстве со старшим должен облобызать его запястье и принести клятву верности.
Но Сротлуд и не подумал становиться перед Браном на колени. И приносить клятву, похоже, он тоже не собирался.
– Я жду, – сказал Бран, кое‑как смиряя раздражение. – Или тебе неведомы правила, Сротлуд?
– Мне даровано право не становиться на колени ни перед кем, кроме Ее Величества Княгини Скелль. И не клясться никому, кроме нее, – отчеканил Сротлуд.
С каждым мгновением левша в черном платье нравился Брану все меньше. И Бран подумал, что если он сейчас же не прекратит этот разговор и не займется более насущными делами, он, неровен час, попросту зарубит зазнавшегося коротышку.
«А ведь этот Сротлуд наверняка являлся приближенным соглядатаем Ее Величества, ее глазами и ушами в военном поселении Ларса. И в перерывах между отчетами урод наверняка строчит доносы, которые отправляет с тайной ведьмацкой почтой в столицу», – с тоской подумал Бран.
– Не стоит так сердиться, господин. Нам с вами еще долго работать вместе, – примирительно сказал Сротлуд, словно бы прочтя мысли Брана.
– С чего ты взял, что долго?
– Вы предпочитаете краткий ответ или ответ развернутый?
– Краткий.
– Найти мне замену будет непросто, – вздохнул Сротлуд и поплелся на свой насест. Ветерок, встревоженный колыханьями его одежд, налетел на одинокую свечу и ее пламя заметалось в жарком припадке.

Несколько последующих дней соединились в памяти Брана в неопрятное черно‑серое месиво из гари, смрада и тягучих ночных кошмаров. Олеви‑Нелави невзлюбила Брана, а может, решила испытать его, но вместо жарких объятий столичных распутниц Брану теперь снились бездны и тризны.
Погибших хоронили всю ночь и весь день. В целях экономии времени было решено устроить одно погребение на всех, сделав исключение лишь для двух полусотников. Конечно же, было бы сделано исключение и для благородного Ревки, но его тело глевы увезли с собой.
И хотя братские могилы у Ледовооких не поощрялись, обстоятельства не предоставляли Брану более достойных альтернатив.
Оттепель продолжалась. Неотвратимо разлагающиеся трупы грозили в самом скором времени стать источником болезней (не говоря уже о поголовье крыс, которое множилось с противоестественной скоростью). Да и отрядить всех своих солдат в могильщики Бран никак не мог себе позволить.
Глевы постарались на славу, оставив Брана и его солдат без продовольствия, фуража и крова. Новому огдоберу Ларсы не оставалось ничего иного, как разделить наличествующие силы на три равных группы. Первой, состоящей по преимуществу из опытных бойцов под руководством бывалого Хенги, было поручено устроение могилы за стенами города.
Второй, ее возглавил Слодак, было велено отправиться в ближайший лес за фуражом. Выхода не было, лошадям решили давать измельченную подсоленную листву местного вечнозеленого дерева сер.
А третья группа, состоящая по преимуществу из новобранцев, занялась ремонтом жилищ, очисткой колодцев (в которые варвары не преминули насыпать яду, к счастью, известного) и восстановлением обгоревших дозорных башен.
Существовал еще и сводный отряд, задачей которого была охрана города в ночное время.
Днем держать в праздности свежих бойцов Бран счел расточительным. Он был убежден: в ближайшие две недели нападения варваров можно не опасаться. Нрав «говорящих животных» (это определение было в ходу у кровных Ледовооких) Бран успел немного изучить. После победоносной вылазки те, как правило, устраивали всенародный праздник, на котором делилось награбленное добро, распивалось захваченное вино и поедались добытые деликатесы. Затем праздник плавно переходил в оргию, в ходе которой распивались остатки захваченного вина, доедались менее деликатесные виды захваченной у Ледовооких пищи и осуществлялся передел награбленного добра…
Согласно свидетельствам очевидцев, такие празднества могли продолжаться от одной недели до двух. В зимнюю же пору, случалось, затягивались на месяц.
«Стало быть, – рассуждал Бран, – у нас от двенадцати до двадцати девяти дней на то, чтобы восстановить Ларсу и как следует укрепиться…»
Появление на горизонте, затянутом густой вуалью тумана, конного отряда – он несся во весь опор к неживописным руинам Ларсы по дороге, что соединяла город с соседним военным поселением Бахт – стало для Брана полной неожиданностью.
Первыми отряд заметили солдаты Хенги. Они все еще возились с братской могилой на некотором отдалении от городских ворот – трамбовали землю при помощи позаимствованных из частокола бревен и устраивали ограждение. (Ходить по погостам у Ледовооких считалось кощунственным, почти как мочиться на жертвенник. Логичным образом, покойников требовалось от кощунств оградить.)
– Оружие к бою! – заорал сотник и первым кинулся к мечевой перевязи, что полеживала до времени на деревянной колоде.
Впрочем, почти сразу же Хенга оценил расстояние до отряда, его численность и скорость движения и переменил приказание.
– Всем в город! Бего‑о‑ом!
Побросав инвентарь, солдаты опрометью бросились к городским воротам. Хотя стены Ларсы были изрядно изуродованы огнем, их наличие все же сулило обороняющимся некоторые призрачные преимущества…
Тем временем, оборону заняли и воины Слодака. Стена ощетинилась копьями.
Сам Бран в обществе телохранителей поднялся на уцелевшую дозорную башню – единственную из четырех. В правой руке он нес шлем, в левой – лук. И хотя согласно правилам «Йавин‑Дамин», кодекса военной чести Ледовооких, полководцу пристал меч, а не лук, Бран решил не рисковать. Он знал, его фехтовальным умениям весьма далеко до его же стрелецкого мастерства.
«Лучше убить десяток врагов из лука, чем ранить одного мечом, – заключил Бран. – Не в таком мы положении, чтобы красоваться.»
Выложив перед собой стрелы из колчана на деревянное ложе, устроенное под бойницей специально для удобства стрелков, Бран вдруг подумал о том, что это предпочтение, отданное луку – его первое нарушение «Йавин‑Дамин» на посту огдобера. Не тяжелое, нет. Но все же нарушение.
Напряжение росло, набухало как предгрозовое облако.
Отряд приближался. Он еще не подошел и на тройной полет стрелы, но все, включая обозных рабов, уже были уверены, что жестокой сечи не избежать.
– Кто сойдет с места, тот покойник. Об этом я позабочусь лично, – наставлял своих «молокососов», выстроенных у пролома в городской стене, Хенга.
– А если надо… поссать? – робко спросил солдат с щедро засеянным сыпью лицом.
– Ссы здесь.
Всадники неслись к Ларсе, то выступая из тумана, то вновь скрываясь в нем. Даже в гуле конских копыт Брану чудилось нечто недоброе. Мысли же его водили бессвязные хороводы.
«Проклятый туман. Нужно было принести жертву Ануману… Завтра, если выстоим, прикажу заделать все бреши… Где варвары набрали таких хороших лошадей?.. Туман… Когда закончится эта проклятая оттепель? Ануман не оставил бы меня, если бы я принес хорошую жертву…»
Бран смотрел на приближающийся отряд, судорожно сжимая стрелу с белой меткой – Стрелу Удачи. Согласно «Йавин‑Дамин» именно Стрела Удачи должна быть выпущена первой.
Он простоял бы так еще долго – задумчивый, оцепенелый, если бы снизу не раздался крик остроглазого Слодака.
– Благородный Бран! – позвал снизу молодой сотник. Лицо его было удивленным и даже… радостным.
Телохранитель тронул Брана за плечо.
– Что там? – спросил Бран, свесившись через башенные перила.
– Я не уверен… – начал Слодак. – Но, по‑моему, это наши… Наши, из Бахта!
Бран прильнул к бойнице и всмотрелся в размытые силуэты выплывающих из тумана конников.
В руках знаменосца и впрямь серебристое знамя. Но вот есть ли на нем Белокрылый Змей? С такого расстояния не разобрать. Но пусть он есть. Что если обман?
– Если наши, отчего они идут врассыпную, по‑варварски?
– А пес их разберет!
– Слодак прав. Это не варвары, – раздался за плечом Брана знакомый скрипучий голос – голос левши Сротлуда. Как калека забрался на высокую башню? Кто его, в конце концов, пропустил?
– Если вы приглядитесь, благородный Бран, – бесстрастно, как всегда, пояснил Сротлуд указывая холеным пальцем книгочея вдаль, – вы увидите, что штандартов на самом деле два. Один, серебристый, несет знаменосец, который скачет во главе отряда. А второй, синий, стяг Ее Величества, несет тот, кто едет рядом с командиром.
– Что с того, что их два?
– Варвары никогда не пойдут в бой с двумя знаменами, – сообщил Сротлуд. – Двойка считается у них числом, приносящим раздоры.

Не прошло и десяти минут, как события подтвердили правоту Сротлуда и Слодака – к превеликой радости Брана и солдат.
И хотя Бран чувствовал неловкость – ведь это ему надлежало проявить проницательность и знание варварских обыкновений – он был не в обиде. Разве что поведение командира союзного отряда по‑прежнему вызывало недоумение.
«Неужели нельзя было выслать гонцов?!»
Именно с этой гневной тирады Бран и начал свое знакомство с командиром. Тот как раз спешился и, стоя лицом к своему верткому рыжей масти коню, возился с подпругой.
Гость был высок, худ, кудряв и одет почти по‑летнему. Высокие, до середины бедра сапоги, изгвазданные, как и обувь, шерстяные рейтузы, короткая куртка из собачьего меха, надетая поверх нательной рубахи из небеленого льна. Из оружия при нем был лишь короткий кинжал.
– Вместо того, чтобы меня отчитывать, лучше подержали бы моего коня, пока я пощупаю ему спину. Он еще молодой, может наделать глупостей, – тихим голосом, в котором странным образом сочеталась стальная твердость и уступчивость, отвечал Брану всадник. А точнее – всадница. Голос был женским. И наверняка принадлежал женщине из настоящих Ледовооких.
– Простите? – Бран опешил.
Всадница повернула к нему свое белое лицо. Правильный прямой нос, черные, дугой изогнутые широкие брови, горящие холодным черным пламенем карие глаза. На вид ей было никак не больше двадцати пяти. Хотя могло бы быть и тридцать пять, и двадцать. С женщинами Ледовооких никогда не угадаешь.
– Я говорю, подержите коня, – твердо повторила всадница.
Она расстегнула подпругу и рывком перекинула седло с исходящей паром конской спины на деревянный чурбан, для этой цели возле коновязи и установленный. Звякнули стремена. Бран невольно залюбовался движениями ее сильных рук и горделивой осанкой.
Пока девушка прощупывала до крови содранный хребет своего рыжего (конь недовольно пританцовывал на месте) Бран вдруг осознал, что тягостное раздражение, которое он исподволь рассчитывал выплеснуть на гостью, преобразилось в нечто вроде изумленного восхищения.
– Ну что там?
– Чужое седло. Спину натерло… – пояснила гостья. – А теперь говорите то, что хотели сказать.
– Было бы лучше, если бы в следующий раз вы высылали гонцов, предупреждающих о вашем появлении. Поначалу мы приняли вас за глевов…
– Я хотела удивить вас. Поэтому‑то мы шли врассыпную, как варвары. Думаю, вашим новичкам такая встряска пойдет только на пользу, – спокойно сказала девушка.
– Что ж… Удивили!
– Шани, – сказала девушка.
– Что?
– Мое имя Шани, – девушка кивнула Брану, задержав подбородок у груди. С точки зрения этикета, она должна была облобызаться с Браном, как равная с равным, но Бран великодушно решил не напоминать ей об этом.
«В конце концов, нас никто не видит… Да и потом… она ведь Ледовоокая, а значит, все же не ровня мне. Она – старше. И это навсегда…»
– Красивое имя. Но какое‑то непривычное… В столице я таких не встречал.
– Оно варварское. Я получила его в храме Хеи. Хея излечила меня от чумы.
– Но Хея – это богиня… Матерь Смерть?
– Это так.
– Разве она может лечить?
– Хея может все.
– Послушайте, а вы не боитесь? – перейдя на доверительный шепот, спросил Бран. – Ведь «Йавин‑Дамин» запрещает поклоняться варварских божествам? Я, конечно, не стану доносить на вас, но, уверен, найдется множество людей, которые…
– Таких людей я сажаю на кол. И советую вам поступать также.
– Но…
– Именно! На кол, смазанный горчицей, – без тени улыбки ответствовала Шани. И Бран вдруг со всей отчетливостью осознал, что она не шутит. – Между тем, вы еще не представились.
– Я Бран. Исполняю обязанности огдобера Ларсы, поскольку благородный Ревка…
– Знаю, – отмахнулась Шани.
– Откуда?
– В тот день шестерым рабам из мастерских удалось ускользнуть от расправы. Голодные и оборванные, они добрались до Бахта и принесли весть о падении Ларсы.
– Отчего же вы не выступили на подмогу?
– А смысл? – Шани нахмурила соболиные брови.
– Возможно, вам удалось бы застать варваров здесь…
– Варвары никогда не остаются в разграбленном городе дольше рассвета. Отправляясь в поход, их вожди дают такой обет…
– Ну… я не знаю… – Бран действительно растерялся. Эта война была совсем не похожа на те, кратковременные победоносные кампании, в которых Брану приходилось участвовать ранее. – Но ведь сейчас вы пришли?
– Мы пришли не для того, чтобы громить варваров. Мы привезли вам еды и фуражу. Совсем немного. Но на первое время должно хватить…
– Это любезно с вашей стороны.
– Здесь нет любезности, – возразила Шани. – Только расчет. Если завтра Бахт постигнет участь Ларсы, вы ведь сделаете то же самое.
– Мрачные у вас расчеты, Шани, – горько усмехнулся Бран. Он живо представил себе раздетую до нательной рубахи Шани, лежащую у дороги, многажды изнасилованную, с перерезанным горлом, со слипшимися от крови кудрями… Нет, все‑таки женщины не должны воевать.
– Мрачные – не значит верные, – смягчившись, сказала девушка.
– В любом случае, передайте от меня благодарность огдоберу Бахта, благородному… э‑э‑э… – Бран замялся. Узнать у Сротлуда имя управителя соседнего города он, к собственному стыду, так и не удосужился.
– Между прочим, господин Бран, огдобер Бахта – это я, – без улыбки отвечала Шани.

На следующий день Шани и ее дружинники засобирались в обратный путь. Бран уже заготовил слова для прощания, однако произнести их было ему не суждено.
Около полудня у ворот Ларсы остановились две колесницы.
– Господин, тут варвары прибыли… Говорят, к вам, – доложил Брану начальник стражи.
– Кто?
– Варвары. Глевы.
– Посольство, что ли?
– Какое там… Перебежчики… Если не врут.
– Веди сюда.
Вскоре гости предстали пред ясные очи нового огдобера Ларсы.
Оба пришельца принадлежали к высшему сословию глевов. Они были одеты сравнительно чисто и сравнительно богато, бороды их были ухоженными и густыми. На шее старшего красовались три посеребренные гривны. Младший же носил восемь бронзовых браслетов. В движениях обоих сквозила некая быстрая и застенчивая вороватость, свойственная всем варварам, виденным доселе Браном.
Войдя, оба перебежчика пали ниц, закрыв головы ладонями.
– С чем пожаловали? – грозно прогремел Бран.
Младший, как выяснилось тут же, сносно изъяснялся на языке Ледовооких. Он перевел вопрос Брана своему старшему спутнику и впредь служил толмачом в этом разговоре.
– Меня зовут Цертрач Кабанья Нога. Моего племянника – Сус Белоглаз. Отвори нам свои уши и будешь радоваться!
– Считайте, что уже отворил, – отвечал Бран. – И можете встать. Ни к чему здесь раболепие.
Варвары охотно повиновались. Цертрач продолжил.
– Мы приехали сюда из‑за реки Пенны. С нами семьи. Мы просим тебя, о достославный огдобер, дать нам прибежище и защиту!
– С какой стати я должен это делать?
– Мы повздорили с нашими родичами. И мы не можем возвратиться назад.
– Мне‑то какое дело до ваших раздоров? Мы достаточно претерпели от глевов и не испытываем к вам добрых чувств…
– За то, что ты приютишь нас, достославный огдобер, мы скажем тебе важное. Это и будет наша плата за твое гостеприимство.
– Говорите сразу. Потом я решу.
– Большой раскол среди нашего народа. Две головы теперь у него! Вождь Цокка хочет оставаться на юге. А вождь Имынь бахвалится, что пожжет и Бахт, и Стурр, и Ларсу еще до того, как зима войдет в силу. С Имынем идут шесть родов, всего восемь сотен воинов. Через семь дней они выйдут к Бахту.
– Ну а вы отчего не с ними? – недоверчиво поинтересовался Бран.
– В хорошее не верим. В последний раз нас обошли при дележе добычи на шесть мер серебра. И в этот раз обойдут, ибо род наш более не в силе. Даже если задуманное сумасбродным Имынем сбудется, все равно не видать нам ни прибыли, ни почета. Если же не сбудется, потеряем и сами жизни свои.
– Разумно, – задумчиво промолвил Бран.
– Что ж, мы раскрыли тебе замысел злотворного Имыня. А ты позволь нам и нашим семьям остаться в твоем городе… Более же ничего.
– Какая пытка вам любезней? Водой, огнем или железом? – поинтересовался Бран.
Варвары вновь упали на колени, выставив плотные зады, и униженно залопотали:
– Мы и наши любезные чада всецело в твоей власти! Молим о милосердии, о достославный огдобер! Не следует пытать нас, несчастных изгоев!
– Ладно. Пока пусть будет милосердие. Но если вы соврали, выбора я вам более не предоставлю…

Бран разрешил перебежчикам провести свои колесницы через городские ворота и занять одно из пустующих казенных зданий по своему предпочтению. Не медля, он послал за Шани и Сротлудом – худые вести требовалось обсудить сейчас же.
Те не заставили себя ждать.
Шани выглядела невыспавшейся и издерганной. Зато Сротлуд, как обычно, был само спокойствие. Вдобавок, левша уже успел побеседовать с женами перебежчиков на варварском наречии, коим владел в совершенстве, и войти в курс дела не хуже самого Брана.
– Понять не могу, стоит ли верить этим людям, – начал Бран самого главного.
– Смотря в чем, – рассудительно заметил Сротлуд. – Если хотите знать мое мнение, в той части, где они говорили о вожде Имыне и его военных планах, им верить можно. А в остальном, конечно, врут.
– В чем именно врут?
– Что, дескать, обошли их при дележе добычи… Что повздорили с родичами… Врут и не краснеют!
– Откуда такая уверенность?
Не то чтобы Бран был склонен верить каждому встречному. Но ведь и для неверия нужны основания!
– Жена Цертрача, как и жена Суса, принадлежат к младшей ветви рода вождя Цокки и, более того, являются его племянницами… Обойти мужей племянниц при дележе добычи –невероятное дело. Таких близких родственников скорее убьют, чем отважатся унижать. Тут что‑то другое…
– Не могу понять, в чем их корысть… – задумчиво произнесла Шани. – Зачем им вообще сюда приходить? Чтобы погибнуть вместе с нами?
– Вряд ли они собираются погибнуть, – отвечал Сротлуд. – А значит, и сами они, и тот, кто их послал, уверены, что нам по силам разгромить силы Имыня.
– И кто же их, по‑твоему, послал?
– Вождь Цокка, вероятно. Ему это выгодней всего!
– Не понимаю…
– Тут нечего понимать, господин Бран. Цокка и Имынь, названые братья, являются приемными сыновьями почившего минувшей осенью вождя глевов Туги. Каждый из них, конечно, желает утвердить свою власть над всеми глевами. При этом Имынь избрал путь безрассудных военных доблестей, до которых варвары столь падки. В самом деле, если роды, пошедшие за Имынем, одолеют гарнизоны Ледовооких, слава их будет велика. И тогда даже те, кто сейчас за Цокку, предадут своего дароподателя и переметнутся к Имыню.
– А что же Цокка? – возбужденно спросила Шани.
– Хладный сердцем, благоразумный Цокка избрал лукавый путь. Он не станет открыто соперничать с Имынем за власть над глевами. Он будет сидеть на юге и ждать, пока его названый братец падет от наших мечей. А чтобы направить наши мечи, он и подослал своих доверенных родичей!
– Хорошо бы если так! – воскликнула Шани. – Но почему Цокка так уверен, что мы сможем одолеть войско Имыня? Если с Имынем и впрямь идут восемь сотен, наши дела плохи… Ведь даже если к моему гарнизону прибавить всех, кто есть в Ларсе, у нас не соберется и трех сотен!
– Ах, прекрасная Шани, – проскрипел Сротлуд, – да ведь благоразумный Цокка о ничтожестве нашем не знает! Я сам, при покойном господине Ревке, распускал среди варваров слухи, что из‑за моря движется к нам несметное войско! Одних всадников панцирных, дескать, плывет шесть сотен!
– Вот бы и вправду… – угрюмо проворчал Бран.
– Ясно… Только вот что делать будем? – спросила Шани.
– Ну как! Первым делом я воздам по заслугам этим лживым тварям, – зло отозвался Бран. – Это же надо, какое коварство! Вначале будем пытать их огнем, потом казним медленной казнью.
– Это еще зачем? – Сротлуд недоуменно вздернул кустистую бровь.
– Как это «зачем»? Они пытались меня обмануть. Меня, огдобера Ларсы!
– Ну пытались… Ну не вышло… Я бы не торопился! В концов, вы потратите на экзекуцию время, а у нас каждое мгновение на счету! Посудите сами, благородный Бран, эти варвары – не только лжецы. Они еще и ценные заложники. Как она сложится, наша судьба? А вдруг так все повернется, что и с самим Цоккой придется переговоры вести? И вот тогда в наших руках будет очень весомый довод!
– Далеко заглядываешь, секретарь, – насупившись, сказал Бран. Ему было нелегко смирить свой гнев. Однако нельзя было не признать за Сротлудом остроту и трезвость ума.
– Да и сведения полезные можно у них почерпнуть, – продолжал Сротлуд. – Про войско Имыня, его силу и слабость.
– Так что же это ты предлагаешь, сделать вид, что нам об их обмане и вовсе не известно? – вновь закипая, спросил Бран.
– Именно такой вид я и предлагаю сделать, господин огдобер…
– И все‑таки, прошу вас вернуться к насущному, – вступила Шани. – Мы должны сейчас же решить, чем встречать глевов. Полагаю, Ларсу мы не удержим… Стало быть, следует отойти в Бахт, туда же вызвать и отряд благородного Токи из Стурра. Только сообща мы можем отбить нападение врага.
– То есть, моя прекрасная Шани, вы предлагаете отсидеться в Бахте? – уточнил Сротлуд. – Соглашусь, что таким образом мы скорее всего сохраним свои жизни и дотянем до весны. Но задумывались ли вы о том, что мы при этом потеряем?
– Фактически мы потеряем все, чем владеем на Земле. Варвары сожгут и разграбят Стурр и сравняют с землей Ларсу… Им также не составит труда разорить оловянные рудники и серебряные прииски к северу от города… Они либо вырежут, либо обратят на свою сторону все поселения и деревни, которые были с нами в союзе… В конце концов, им ничто не помешает взять приморский Овур… Есть и еще одно… – Бран смешался. – Впрочем, ладно.
– Нет уж, говорите! – настояла Шани.
– Как вам будет угодно, госпожа… Собственно, я хотел заметить, что княгиня Скелль… В общем, вас‑то, может, еще и помилуют, поскольку вы Ледовоокая по рождению… А вот меня и Токи ничего хорошего после трусливой зимовки в Бахте не ждет.
– Мои привилегии вы преувеличиваете, – после долгой, грозовой паузы отчеканила Шани. – В остальном – все верно…
– В таком случае мы просто обречены закрыть варварам путь вглубь нашей земли, – тихо сказал Сротлуд. – Предлагаю собрать все силы у Большого Хутора, что лежит на юге от Ларсы. Оттуда расходятся дороги и на Бахт, и на Стурр. Как ни поведи Имынь свое войско, он непременно пройдет через Большой Хутор. Устроим перед ним засеку и дадим варварам бой…
– Оборонять засеку все равно, что оборонять крепость. Боюсь, стоит нам просидеть там неделю, и вместо готовых к натиску бойцов мы получим квохчущих от страха куриц‑наседок… В самом лучшем случае варвары, отчаявшись истребить нас, обойдут засеку лесными тропами… А в худшем – мы погибнем на засеке все до единого. Ведь там не будет ни стен, ни башен Бахта.
– Что же вы предлагаете, господин?
– Я предлагаю выступить на Большой Хутор. Но не останавливаться там и двигаться дальше, на юг, до самой Пенны. Если мы встретим варваров, напасть на них следует немедленно, сходу. Только так мы сможем ошеломить противника и, если с нами будет покровительство Белокрылого Змея, одержать победу. Если же суждено нам принять смерть, мы примем ее не ропща.
– Быть по сему, – сказала Шани, ее глаза таинственно блестели.
– Пусть так, – сухо кивнул Сротлуд.

Остаток дня Бран и его люди собирались в поход.
Было решено не оставлять в Ларсе никого, кроме десятка вооруженных конюхов – они должны были следить за порядком, а заодно и за семьями перебежчиков‑глевов, мало ли что.
С Браном готовились выступить на юг сорок всадников и восемьдесят человек пехоты.
Эти последние, хотя и сражались в пешем строю, тоже имели лошадей, благодаря чему их походная скорость обещала быть высокой.
Шани тоже не осталась в стороне – сразу после военного совета она отослала гонцов в родной Бахт с тем, чтобы вызвать подкрепление.
– Больше полусотни человек я выделить не могу. Но, заверяю вас, они великолепны. Они нагонят наш отряд близ Большого Хутора.
Бран кивнул. Никакого «великолепия» он от кавалеристов из Бахта не ждал. Но в его положении привередничать не приходилось.
Сборы проходили не слишком ладно.
Для начала выяснилось, что почти вышла вода, которую дружина Брана имела с собой в бурдюках. А городские колодцы еще не успели очиститься – противоядие действовало медленно.
Затем стало ясно, что провизии, которую привезла Шани, им едва достанет на половину пути.
И наконец, когда был произведен общий смотр лошадей, оказалось, что ремонтных лошадей, способных заменить охромевших или больных, совсем мало.
Иной полководец отказался бы от похода. Но только не Бран.
– Воду наберем в родниках по дороге. Они будут на второй день пути. Потерпим… Что же до еды, я отдал приказ сплести частые сети. Там же, подле родников, есть несколько знатных прудов, где, мне говорили, можно разжиться рыбой. Повезет, подстрелим лося или медведя.
– Насчет лосей – сомневаюсь, – сказала Шани. – Не по сезону это… Да и лосятина на вкус на редкость гнусна! Я бы предпочла разжиться провизией на Большом Хуторе, он всегда слыл зажиточным.
– Боюсь, слыть зажиточным он еще долго не будет, – Бран вздохнул. – Примите во внимание, дражайшая Шани, что варвары, опустошившие Ларсу, почти наверняка шли именно через Большой Хутор. Едва ли они устояли перед соблазном разорить его.
– Это да, – кивнула Шани.
До самой полуночи военный люд суетился, бряцал оружием, правил клинки, бранился и бахвалился.
Во время запоздалого ужина Бран вдруг вспомнил, что так и не спросил у Сротлуда, не сохранились ли на городском складе походные шатры, пуховые одеяла и прочие необходимые для зимнего ночлега вещи. У его‑то людей палатки были. А вот люди Шани… Неужели придется размещать их с дружинниками Брана? А ведь это нежелательно. Будут ссориться, выяснять отношения… Где размещать саму Шани, Бран еще не решил. «Уступлю ей, что ли, свою палатку… А сам к Хенге… Или к Слодаку… То‑то они рады будут… Сколько же хлопот с этими бойцами‑девицами!»
Тем временем посланец, отряженный за Сротлудом, вернулся ни с чем.
– Нигде его нет! Все обыскал! Никто господина секретаря не видел… Я даже в подвалы его дома спускался… Ох и страшно же там, как в склепе с упырями…
– Ясно. Свободен.
«Предатель! Сбежал‑таки! А ведь он мне сразу не понравился! Нужно было на месте его порешить, не дожидаясь, пока он к варварам убежит… Вот же подлая тварь! Вначале все выведал – и планы наши, и возможности, а потом дал деру! Даром что на костыле!»
Бран сразу отрядил в погоню за левшой четверых.
– Если поймаете, вспорите ему живот, насыпьте туда земли, и оставьте дожидаться смерти! – распорядился он. «Йавин‑Дамин» требовала твердости по отношению к предателям.
На рассвете они выступили из южных ворот Ларсы.

Прошло три дня.
Бран сидел во главе роскошного – по меркам военной кампании – стола. Перед ним – блюдо с душистой печеной репой. В руке – кружка со сладким брусничным квасом. Две не лишенных миловидности крестьянских девки, под одобрительный гомон кавалерии, несут к столу зажаренного на вертеле поросенка…
Это был не сон, навеянный холодным зимним ветром. Но явь, на голодный сон похожая.
Поначалу все шло из рук вон.
Пруды, где Бран рассчитывал наловить рыбы вдоволь, принесли поживу весьма скудную. Пескарей да мелких карасиков едва хватило на котел жидкой ухи.
С охотой тоже не сложилось. Умница Шани подстрелила двух субтильных зайцев. Остальным повезло меньше. На ужин в тот день был суп из ворон и печеные жёлуди…
Зато, в дне пути до Большого Хутора дорогу отряду Брана перегородила небольшая, но весьма живописная конная группа.
Незнакомцев было восьмеро. Они стояли в ряд, от одного края дороги до другого, невинноокие и по‑лесному нескладные, но мощного сложения.
Все они были вооружены. Весьма, впрочем, примитивно – ножи, палицы, топоры дровосеков. Одеты как крестьяне – овечьи тулупы, неладно скроенные меховые шапки, войлочные сапоги.
– Чьих будете?! – крикнул Бран, отчетливо выговаривая каждый слог.
– Мы вольные хуторяне. К вашей милости приехали. В ополчение.
– Кто прислал?
– Батяня наш.
– Что еще за батяня?
– Да вон он идет! Подотстал чутка… – плечистый детина, с которым разговаривал Бран, указал на дорогу позади себя.
Всадники расступились, открывая Брану обзор.
Каково же было удивление огдобера Ларсы, когда в сгорбившемся человечке на низкорослой мохнатой лошади он узнал… предателя Сротлуда!
«Эх, не настигла его погоня…»
Сротлуд вел за собой еще несколько мохнатых крепконогих коняг. Они ступали тяжело, как видно из‑за навьюченной на их спины поклажи.
– День добрый, господин огдобер, – проскрипел Сротлуд как ни в чем не бывало. Будто и не пропадал он никуда, никому не сказавши ни слова. – Я тут подкрепление привел… Сынки мои, отрада моя… И зерна немного… Чем богаты, как говорится…
Бран был так ошеломлен этим явлением, что не сразу нашелся, что сказать. Сротлуд тем временем продолжал.
– Тут у меня семья в лесу, на хуторе потаенном, проживает… Сыновья… И жены… – пояснил Сротлуд, он тер красные от недосыпу глаза белыми костяшками пальцев. – Трудятся помаленьку. Скотину выращивают… Зверя бьют… Я так подумал, отчего бы их с собой не прихватить? Парни они уже взрослые… Дерутся бойко… Может пригодятся в деле каком? Не возражаете, господин огдобер?
Где уж Брану было возражать…
В тот же час устроили привал – с теплой кашей и братаньями. А там и дальше пошли.
Уже ночью, отойдя от костра, где горланили песни его дружинники и сыновья Сротлуда, которых теперь иначе как «Сротлудово отродье» не величали, он думал вот о чем:
«Надо же… А ведь Сротлуд мог просто скрыться… Хрен бы мы нашли его потаенный хутор, в чащобах непролазных… А он не только сам вернулся, но и сыновей своих привел… Ничем мне лично не обязанных… Выходит, в самый отчаянный момент помог… Что за человек этот левша?! Просто талант у него – производить на людей плохое впечатление…»
Благодаря Сротлуду в Большой Хутор вошли величаво, без спешки.
Худшие прогнозы Брана не оправдались. Варвары были не прочь разграбить деревню. Но поселяне, легкие на подъем, загодя прознав о приближении орды, укрылись в лесах вместе со своей скотиной. А когда опасность миновала, потихоньку вернулись в свои дома.
Войско Брана они встретили настороженно, но не враждебно.
На желание Брана купить за полновесную медную и серебряную монету зерна и мяса откликнулись охотно. Впрочем, оно и не удивительно – цену поселяне назначили несусветную.
Вечер удался на славу. Тепло человеческого жилья, вкусная, приготовленная заботливыми женскими руками пища, бархатная хмельная брага… Всего этого люди Брана не видели буквально со дня отплытия из Геррека. Души их размякли. Они были пьяны и счастливы…
По‑своему счастлив был и Бран.
Вечером, когда солдаты уже начали укладываться спать, он даже решился на поступок, который трусливо откладывал уже много дней. Он отправился к Шани – та расположилась на ночлег в бревенчатой избе напротив. Он хотел предложить ей… Бран сам не знал, что именно. Но слово «предложить» крепко засело у него в голове.
«Я пришел предложить вам… Я хочу вам предложить… Дорогая Шани… Не откажетесь ли вы от моего предложения? Или так: дорогая Шани… Хотя у меня есть невеста… Моя невеста Арсина, несколько превосходя вас в женской красоте, все же не одарена тем влекущим темпераментом воительницы, который… Тьфу… Что‑нибудь соображу по ходу…»
Да, в тот вечер благородный Бран был навеселе.
– А наш‑то к вашей пошел, – шепнул пехотинец Брана одному из «крылатых» гвардейцев Шани и оба понимающе осклабились.
Шани приняла Брана, но держалась отстраненно и холодно.
Бран так и не отважился сделать ей какое‑либо «предложение».
Когда он, с пунцовыми от смущения щеками, уже переминался на пороге, путано желая ей, такой невыразимой прекрасной, умной и смелой, всего доброго и спокойной ночи, она подошла к нему совсем близко и положила руки ему на плечи. Бран ощутил запах ее тела, запах, настоянный на вине и меде. Накал блаженства был таким, что Бран окончательно потерял присутствие духа.
– Дорогой мой Бран… – сказала Шани, с магнетической пристальностью глядя в глаза огдобера Ларсы. – Вы очень нравитесь мне. Но в настоящий момент… В общем… сейчас в вас… в вашем характере… кое‑чего не хватает… А кое‑что в вашей натуре наоборот лишнее… Не нужно гадать, о чем я. Вы все поймете… Через некоторое время…
Бран кивнул, хотя действительно ничегошеньки не понял. Как тогда, у придорожного жертвенника.
А возвратившись в свою избу, рухнул, как подкошенный, лицом вниз на колченогую пристенную лавку, застланную заскорузлыми овечьими шкурами.

Второй день шел ленивый влажный снег. До берега Пенны оставалось каких‑то жалких четыре лиги, когда, вжимаясь в холки своих лошадей, на резвом галопе вернулись всадники головного дозора.
– Господин огдобер, – обратился к Брану десятник Падок, – на том берегу множество дымов. Мы побоялись выйти к реке. Но сомнений нет – это лагерь глевов.
– Что еще?
– Пенна встала.
– Хорош ли лед?
– Не можем знать… На вид слабоват…
Бран сразу же приказал всем убраться с дороги и отойти вглубь леса. Затем он подозвал к себе сыновей Сротлуда.
– Я хочу знать две вещи. Толщину льда с точностью до пальца и устройство лагеря глевов. Есть ли палисад? Выставлены ли дозоры к реке? Много ли людей? Главное, чтобы варвары вас не заметили.
– А то если и заметят! У нас с ними отношения нормальные. Одеты мы как тутошний люд. Как это батяня нас учит – лучше всех таится тот, кто вовсе не таится!
– Умный у вас батяня, – усмехнулся Бран. – Но вы тогда, что ли, не толпой отправляйтесь, а втроем, или по двое…
– Это уж само собой…
Отправив «Сротлудово отродье» на разведку, Бран приказал дать отдых лошадям и готовиться к ночлегу.
– Костры не разжигать. Не шуметь. Если варвары заподозрят, что в лесу кто‑то есть, мы лишимся своего единственного преимущества – внезапности…
Сыновья Сротлуда вернулись еще до заката – разгоряченные, веселые.
– Ледок‑то есть, да только слабкий… – начал старший. – На три пальца, не больше. Люди, может, и прошли бы, проползли… Но лошади – никак. Глевы, поди, уже пятый день стоят на том берегу… Дожидаются пока лед окрепнет.
– Хорошо. Глевы стоят… А как стоят?
– Нагло стоят, открыто. Лагерь у них ничем не огорожен. Только в центре, где вождь, составлены в круг ихние телеги… ну такие… телеги… с двумя колесами…
– Это боевые колесницы, – подсказал Сротлуд. – Знатные глевы выезжают на них воевать.
– Колесницы, значится… – продолжал старший. – Внутри шатер вождя. Охранители тож. Костры везде горят! Видать, ужин приготовляют…
– Сколько их?
– Богато… Как бы не двадцать раз по сто! – выпалил младший.
– Слушайте его больше! Десять раз по сто – самое большее! – перебил его старший. – Точно сосчитать никак нельзя… Бегают все время…
– Ну ладно… А сколько штандартов‑то у них?
Братья растерянно переглянулись. А затем уставились на отца, как бы ища подмоги.
– Господин огдобер Ларсы имеет в виду длинные палки, у которых деревянные звери наверху! – пояснил Сротлуд.
– А‑а, морды, значит, деревянные?
– Да. Сколько их?
– Шесть… Три в круге колесниц… И еще три – за ним…
– По штандарту на род, – сказал Сротлуд. – Это выходит не менее пяти сотен. Но и никак не больше тысячи… Не соврали засланцы Цокки! – добавил левша, подмигивая Брану.
– Правдивость делает честь этим крысам. За это мы подарим им быструю смерть, – Бран криво ухмыльнулся. – Но какая же досада, что лед тонкий!
– А как по‑моему, досада невелика, – заметил Сротлуд. – Благодаря этому у нас есть время обустроить на дороге засеки. Дождемся их – и зададим добрую трепку!
– Тебе бы все засеку городить, секретарская твоя душа, – беззлобно отозвался Бран. – А что если еще десять дней лед будет тонким? А что если оттепель завтра? А у нас еды на три дня всего! Это если без излишеств, впроголодь…
– Вам виднее, господин огдобер, – с учтивым поклоном ушел Сротлуд.
– А нам надо бы, – продолжал Бран распаляясь, – всю свою силу не в засеки, а в удар вложить! Пока она не истаяла тут, в лесу!
– Но ведь лед не выдержит…
– Льдом займусь я! – сказала Шани, появившаяся словно из‑под земли.
Когда вышла луна, она сказала Брану, что идет на реку. Попросила, чтобы никто не ходил за ней, ибо не для человеческих глаз это зрелище.
«Ворожить пойдет…» – догадался Бран.
Шани ушла и настроение у господина огдобера пошло в гору. В самом деле, кому лучше знать, как управляться со льдом, если не урожденным Ледовооким?

Еще не рассвело. Но на востоке уже серела небесная лента, предвещающая новый день.
Бран неспешно вышагивал вдоль строя воинов.
– Движемся тесной колонной на рысях. На галоп перейдете вместе со мной. Держать строй. Не растягиваться. Не отставать. Бьем в центр лагеря. Туда, где колесницы. На мелочи не отвлекаться. Захватить центр надо как можно быстрее. Промедление – смерть.
Бран остановился. Перевел взгляд на пехотинцев, возглавляемых Хенгой.
– Выходите на берег шагом, становитесь в ивняке. Все должно быть тихо. Про боевые трубы забудьте. Чтобы ни случилось – стойте где приказано. Сигналом к выступлению будет зов моего боевого горна. Вы все его знаете…
Двадцати шагов хватило Брану, чтобы пройти строй пехотинцев от знаменосца до самого малорослого бойца, он был заикой, его звали Тобак. Дальше стояли воины Шани – двадцать «крылатых» кавалеристов‑гвардейцев и четыре дюжины панцирных лучников, подошедших накануне из Бахта. Глядя на их безупречную выправку, на цельнотянутые стальные каски, украшенные звездами из красной меди, Бран ощутил легкий укол зависти. Быть может, его люди в драке ни в чем не уступали этим щеголям. Но щедроты княгини Скелль в их отношении были поскуднее…
– Вас, госпожа огдобер Бахта, я прошу во всем повторять действия моей пехоты вплоть до сигнала моего горна. По сигналу прошу вас преодолеть реку на рысях и зайти на варваров в обход вековой дубравы, что у южного тракта.
– Ваш замысел, Бран, был бы безупречен, будь в вашем отряде кольчужных конников хотя бы на сорок человек больше… Считаю своим долгом присоединиться к вам со своими «крылатыми» гвардейцами. Что же до лучников, то пусть будет по‑вашему.
Бран бросил на Шани тяжелый взгляд. Как же хотелось ему в тот миг оставить эту смелую рослую девушку в Большом Хуторе. Чтобы знать: как ни повернись события, она останется в живых…
– Вы настаиваете?
– Настаиваю.
– Вынужден повиноваться. Только пусть снимут крылья. Их треск и гудение сейчас ни к чему – они перебудят раньше времени всех варваров.
– Вы слышали, что сказал благородный Бран? – спросила Шани, обернувшись к своим. – Выполняйте.
Наконец дошел черед и до «Сротлудова отродья». Все восьмеро секретарских сыновей стояли как бы особняком и вид у них был, как обычно, насупленно‑энергический.
– Ну а вам, друзья, уготована самая почетная роль. Вы вслед за конными лучниками из Бахта обминаете дубраву и, взяв глубже к югу, встаете секретом за лагерем варваров. Когда вождь Имынь надумает бежать, а если все у нас пойдет хорошо, рано или поздно так и будет, вы изловите его и доставите прямо ко мне. Прямо ко мне. Где бы я ни был.
– А как мы его узнаем, хозяин? – спросил старший.
Бран запнулся… Как узнать вождя глевов?
– Ну кольца там у него… Одежды богатые… Прическа такая… какая‑нибудь.
На помощь огдоберу Ларсы пришел кто‑то из солдат.
– Увидишь того, кто улепетывает быстрее всех, это и будет вождь! – донеслось из строя.
Дружинники загоготали.
Вдруг рядом с Браном появился Сротлуд.
– Я пойду с ними, господин. Пригляжу за чадами… Со мной они Имыня не пропустят!
Бран заколебался. Что за опасная причуда? Не место немолодому калеке на поле боя! Но во взгляде Сротлуда читались одновременно и отвага, и мольба.
Отказать левше Бран не посмел.
– Что ж… Я отряжу с тобой трех своих телохранителей. И не вздумай перечить!

Шани не подвела – наворожила на совесть.
Лед на Пенне был крепок и надежен – как в последний месяц зимы.
Они двигались в угрюмом смертоносном безмолвии. Только гулкий перестук обернутых суровой мешковиной копыт да негромкое похрапывание лошадей.
Бран шел первым. На него первого наплывал заснеженным увальнем берег. Он полого поднимался вверх, к невысокому плато, усаженному то там, то здесь рощицами и перелесками.
Приземистые, длинные палатки варваров в рассветных сумерках походили на стадо тюленей, зачем‑то устроившихся на ночлег в этом далеком от моря безвидном месте.
Составленные в круг колесницы были с реки не видны. Но три штандарта, воткнутые возле шатра вождя, Брану удалось разглядеть. Он не спускал с них глаз и вел свой отряд точно на них.
Еще на том берегу Бел, жеребец Брана, зачуяв перед собой простор, то и дело норовил сорваться в галоп. Но Бран не давал ему воли. Причиной тому был лед, в чьей крепости хотя и не хотелось, но стоило сомневаться. Да и ни к чему это – вспотеет, устанет прежде срока, других лошадей своим дурным примером раззадорит…
Когда до южного берега оставалось шагов двадцать, Бран ослабил поводья.
Жеребец полетел птицей, загодя разгоняясь для подъема вверх по заснеженному сизо‑серому склону.
Бран бросил взгляд через плечо – отряд не отставал, а Шани, похоже, даже намеревалась вырваться вперед на своем резвом рыжем.
Слева их кто‑то окликнул. Но Бран почел за разумное не отзываться, лишь наподдал жеребцу по бокам. Быстрее!
Они перевалили через бугор, заросший чертополохом, и Бран вмиг увидел вражеский лагерь от края и до края.
Хоровод колесниц вокруг нарядного, хотя и изрядно обтрепанного шатра Имыня.
Соцветия палаток близ лениво дымящих костров.
Стоянка обозных ослов – они спали, мечтательно повесив мохнатые уши.
Истоптанный, закопченный снег на сотни шагов вокруг…
Дубовая роща, перед которой должны были развернуться лучники Шани. Листва с дубов еще не облетела, так и стояли они неопрятно‑ржавые, недобрые.
Бран не принадлежал к числу натур, склонных к долгим раздумьям и колебаниям. Но в этот раз он до последнего мгновения не мог решить, что предпочесть для первого удара: копье или меч. Решение пришло само – его рука быстрее мысли опустилась к поясу и меч споро покинул ножны.
Уже через миг его клинок опустился на темя подвернувшегося варвара, покрытое всклокоченной, не знавшей гребня, шевелюрой.
Конечно, наивно было думать, что все восемьсот головорезов Имыня спят глубоким беспробудным сном.
Иные уже всполошились и орали надсадными голосами, стремясь побыстрее пробудить единоплеменников.
«Не поможет! – злорадно подумал Бран. – Надо ночную стражу в порядке содержать, а не бражку пьянствовать! Самоуверенные ублюдки… Возомнили себя единоличными хозяевами здешних мест…»
Волна ратного веселья захлестнула Брана и растеклась по всем его жилам. Он издал гортанный боевой клич Ледовооких.
Кавалерия подхватила. Вначале нестройно, затем – в полную силу. Бран различил в этом хоре хрустальный голосок Шани, налитый нынче певучим звоном оружейной стали.
Как он и рассчитывал, они прошли сквозь ряды палаток легко, не встретив серьезного отпора, но и почти никого не убив.
Бран резко натянул левый повод и его жеребец, по‑змеиному извернувшись, проскользнул в зазор между двумя колесницами – стояли они, по счастью, неплотно. Задние копыта Бела задели обод колеса и варварская колымага отозвалась глухим гулом.
Навстречу Брану выскочили пятеро варваров – судя по тщательно выпестованной свирепости лиц и дорогому платью, это были телохранители вождя.
Один из них в глубоком выпаде достал Брана копьем.
Удар был силен. Щит, висевший на груди Брана, расколола зазубристая трещина.
Панцирь, однако, выдержал.
Бран, кое‑как удержавшийся в седле, со второго удара перерубил копье наглеца, направил жеребца на двух других, все еще сонных, и удачно снес голову одному из них. Второй пробовал мстить, но тщетно – оставшись без руки, он упал на снег, жалобно завывая.
Остальные телохранители вместе с подвернувшимися под руку колесничими, слугами и женами Имыня, были переколоты гвардейцами Шани.
Однако самого вождя среди убитых не оказалось.
Похоже, самоубийственная отвага телохранителей, что полегли под мечом Брана, помогла Имыню выиграть спасительные мгновения.
– Скрылся? Ну да пес с ним. Мы все равно его изловим… Потом… – заверил Бран Шани, которая‑то и сообщила ему весть об исчезновении Имыня.
Бран достал из наспинного чехла копье и соскочил на землю.
– Слушайте меня, воины! – гаркнул он во всю мощь своей глотки. – Мы взяли три варварских штандарта! И теперь варвары готовы трижды умыться кровью ради того, чтобы вернуть их назад! Связывайте колесницы вместе. Занимайте оборону. До последней возможности бейтесь копьями, не допуская тесного боя! Вы слышали меня?
– Слышали! – прогремели воины.
Бран не был склонен недооценивать глевов. В отличие от многих своих собратьев, эти варвары умели сражаться строем, располагали недурными мечами и ходили в бой под началом опытных сотников. Случись дело в чистом поле да при свете дня, восемь сотен глевов без труда остановили бы таранный удар их маленькой конной дружины и быстро одолели бы числом его скромную пехоту.
Но пока бог войны Ануман был на стороне Брана.
Ошеломленные дерзостью неприятеля, глевы безрассудно ринулись на приступ, не помышляя о воинской науке. Ярость ослепила их, помутила разум. Они набросились на оборонительный обвод, составленный воинами Брана из колесниц, со всех сторон разом. Полуодетые, кто без шлема, кто без сапог, подчас вооруженные вертелами вместо мечей, они с истошным клекотом запрыгивали на колесницы или подползали под них. Но повсюду их встречали острые наконечники копий и лезвия мечей.
Вид пролитой крови довольно быстро отрезвил варваров – уцелевшие сдали назад.
Завидев это, Слодак выхватил из медной треноги‑подставки трофейный штандарт с деревянной медвежьей лапой и закричал на наречии варваров:
– Мочился я на ваши знамена! И все мои люди мочились на них!
От такого неслыханного оскорбления глевы вновь впали в яростное помрачение. Людская волна ударила о деревянную стену колесниц с такой силой, что у нескольких варваров первой шеренги от удара лопнули грудные клетки и переломились хребты.
Увы, мощи этого безумного удара достало и на то, чтобы разлетелись в щепу связанные вместе оглобли двух соседних колесниц и надломились их оси.
Разом три дюжины варваров вломились в пределы оборонительного круга.
Но Слодаку с его людьми только того и нужно было.
Заколов девятерых на месте и оставив копья в телах жертв, они схватились за мечи.
Ни один из варваров не ушел за пределы круга.
Вскоре, однако, глевы опомнились.
Бран услышал утробный звук варварских барабанов. Они скликали воинов в боевые порядки и призывали на головы врагов страшные кары.
Глевы облачились в доспехи – сплетенные из просоленных холщовых лент нагрудники, подшлемники, поножи.
Знатные богатыри прибавили к этому железные шлемы и кольчужные рубахи. Три варварских отряда выстроились в пять шеренг, охватывая плотным полукольцом позицию Ледовооких.
Четвертый, ударный отряд построился колонной по семь человек в тридцать рядов, имея впереди «кабанью голову» из тридцати дюжих мордоворотов с ростовыми щитами.
Этот фаллос, набранный из людей, сдал назад чтобы, как следует разогнавшись, набрать неотразимую силу таранного удара.
И тогда Бран понял: остаться на месте означает обречь себя на верную гибель.
Разогнавшись на бегу, колонна глевов опрокинет неглубокое построение его копейщиков, разорвет их строй и, рассеяв их, лишит их позицию последних преимуществ.
Он обернулся к Шани.
– Остаетесь на месте со своими гвардейцами. У вас будет немного времени. Используйте его, чтобы залатать брешь между колесницами.
– А вы? – спросила Шани и Брану показалось, что он различил в ее словах ноты неподдельной тревоги.
– Сейчас увидите.
– Подбирайте копья! Строимся в «ежа»! – крикнул он бойцам своего отряда.
Он первым подал пример, выхватив из горячего алого месива под ногами варварскую совну на шершавом осиновом древке.
Два раза повторять ему не пришлось.
И вот уже слева от него встал Слодак. Справа – молодчага Лин.
Всего их было сорок пять. Итого получилось девять шеренг по пять в каждой. Первая, вторая и третья шеренги опустили свои копья горизонтально. Четвертая и пятая возложили их на плечи стоящих спереди товарищей.
– Пошли! – проревел Бран.
Они сорвались с места и побежали вперед на оторопевших от их безумной отваги глевов.
Варварские командиры дали отмашку с роковым опозданием.
Не успела их колонна сделать и нескольких шагов, как в ее голову вгрызся по касательной «еж» Ледовооких.
Сам Бран и его вышколенные бойцы отлично помнили как действовать в строю «ежа». Оставив свои копья в телах врагов, первые четыре шеренги сразу же ушли с приседом в стороны, открывая простор для идущих сзади. И когда колонна варваров была окончательно расстроена вторым копейным ударом, Бран и другие бойцы первых шеренг уже сеяли смерть выхваченными из ножен мечами.
Иные варвары после такого сердечного приветствия уже обратились бы в бегство.
Но не глевы.
Взметнулись в воздух длинные топоры кольчужников.
Подмигнули восходящему солнцу серповидные тесаки простых воинов в холщовых панцирях.
Еще сотня варваров метнулась на подмогу своим от штандарта с обмазанной жертвенной кровью лисьей мордой.
«Ждать больше нечего. Настало время трубить в горн – пусть Хенга и конные лучники поторапливаются!» – решил Бран.
Не переставая отбивать выпады наседающих варваров правой рукой, левой Бран нащупал горн и, провернув его на перевязи, приблизил к губам.
Над объятым битвой лагерем разлился хриплый, низкий трубный звук. Ветер подхватил его и понес над рекой.
«Хенга, на помощь! Лучники, сюда!» – вот о чем пел боевой горн Брана.
– Отходите назад, господин! – крикнул Слодак. – Я оставлю с собой дюжину бойцов и попробую сдержать их!
Бран понимал: Слодак совершенно прав, надо отступать. Но как же хотелось ему покончить со всем этим здесь же, не сходя с места! Изрубить волны варваров одну за другой до последнего человека! Впрочем, врагов было слишком много. И сам он, того не желая, уже пятился назад под частым градом ударов, отдавая врагу пядь за пядью эту злую, ничейную землю.
Превосходный шлем вместе с двухслойными наплечниками оберегал его от размашистых рубящих ударов сверху, а щит, по‑прежнему висевший на груди, до времени гасил выпады копейщиков.
Размеренно орудуя клинком, Бран сразил на месте уже четверых, а семерых искалечил.
Конец его счастью положил вражеский шестопер – железные ребра прогрызли щит на всю глубину и его измочаленные обломки ореховой скорлупой опали на землю.
Теперь грудь Брана отделял от хищных варварских клинков лишь чешуйчатый панцирь. Многим воинам о таком приходилось только мечтать. Но Бран вдруг почувствовал себя таким уязвимым, почти беззащитным…
Припав на колено, он попытался подхватить оброненный варварский щит, но удар вражеской палицы, гулко ударившей по шлему выше наносья, отшвырнул его назад.
Кое‑как Бран встал на четвереньки. Копье, направленное ему прямо в бок, принял на себя один из его воинов, его звали Луш. Герой упал замертво, оплатив своей смертью несколько мгновений, которых достало Брану для того, чтобы подняться.
– Спасибо тебе! – Бран поблагодарил павшего вслух, как требовал «Йавин‑Дамин».
Клинок Брана метнулся к горлу убийцы Луша, но был отбит узким жаловидным мечом какого‑то верткого глевского простолюдина. Этот варвар был молод и, вероятно, совсем беден – он не носил даже холщового панциря.
Разъяренный Бран провел выпад на одеревеневших от усталости ногах, силясь достать незащищенный живот наглеца.
Глев ушел от удара, дерзко скаля свои гнилые зубы.
Раззадоренный Бран перехватил меч обеими руками и отступил на шаг, как бы побуждая супротивника приблизиться.
Бран не сомневался, что глев обязательно ошибется в оценке дистанции, как это свойственно малоопытным бойцам, и станет для него легкой добычей.
Так наверняка и случилось бы, если бы не удар копья, который настиг Брана со спины. Удар был сильным и, хотя пришелся на наплечник, все же лишил Брана равновесия. Чтобы не упасть лицом вниз, он был вынужден сделать размашистый шаг вперед. Молодому глеву этого было достаточно – с победным воплем он напрыгнул на Брана, одновременно с этим вонзая свое смертоносное жало в грудь огдобера Ларсы.
Острие варварского клинка нашло себе путь между чешуями доспеха и, пройдя сквозь ребра, вонзилось в сердце.
Рот Брана затопило соленой густой кровью. Взор заволокло мглистым туманом.
– Господин огдобер ранен! – закричал кто‑то из воинов.
Это был самый страшный миг.
Не только для Брана, но и для его дела.
Стоит только унынию овладеть воинами – и битва проиграна. И она была бы проиграна, если бы в задних рядах варваров не раздались первые перепуганные вопли.
Глевы наконец заметили пехотинцев Хенги, несущихся во всю прыть – их подгоняли мороз и страх.
Бран не чувствовал боли. Точнее, в какой‑то миг перестал ее чувствовать, словно бы она вышла из него вместе с первыми натужными выдохами.
Молодой варвар без доспехов, зарубленный на месте рассвирепевшим Слодаком, не успел извлечь свой меч из тела раненого Брана. Когда варвар падал, клинок сломался о ребро и его острие осталось в сердце Брана. Смертоносное железо перекрыло рану. И лишь благодаря этому Бран не истек кровью на месте.
Его споро оттащили внутрь колесничного круга, и посадили, прислонив к треножнику с варварским штандартом.
Никому, даже Шани, казалось, не было до него дела, ведь варвары наседали со всех сторон.
Немногочисленные гвардейцы являли собой страшное зрелище – израненные, залитые кровью и потом, разгоряченные боем, они курились густым белым паром и каждый из них сражался будто бы в мареве. А может быть, это марево лишь грезилось Брану наяву…
Ясность сознания то возвращалась к огдоберу Ларсы, то оставляла его. Надолго ли? Бран не мог сказать определенно.
Но кое в чем он был все же уверен.
По правую руку от него посвистывали стрелы. Значит, конные лучники все же вышли к дубраве и как следует пристрелялись.
Там, где еще в начале боя в колесничном круге открылся просвет, громоздилась теперь облая, жутковато пошевеливающая щупальцами еще не вполне мертвых рук и голов, груда тел высотою в полтора человеческих роста.
Когда Хенга и его пехотинцы уже выдохлись, не дойдя до колесничного круга десяти шагов – они буквально завязли в гуще израненных глевов – откуда ни возьмись появились Сротлуд и его сыновья.
– С ними вождь глевов Имынь! Сротлуд предлагает отпустить его в обмен на то, что варвары уберутся восвояси! – сообщила Брану наконец подошедшая к нему Шани. – Вы утверждаете эти условия?
Воинская спесь велела Брану отказаться и отдать приказ биться до последнего. Но губы и гортань не слушались огдобера Ларсы. Все, что он смог сделать – это утвердительно кивнуть.

Пришла ночь.
Свет полной луны освещал берег Пенны и поросший ельником холм. На его продуваемой колючим ветром вершине стояла молодая женщина. Лицо ее было изможденным, усталым, из‑за чего она казалась старше своих лет. Женщина была одета не по погоде – кожаные брюки и измазанная кровью холщовая рубаха.
Это была Шани.
Перед ней, прямо на снегу, раскинув руки, лежал Бран, из груди которого на ладонь выдавался обломок глевского меча. Глаза Брана были закрыты.
Бран перестал дышать совсем недавно – когда Шани, выбиваясь из сил, тащила его на вершину холма. Но Шани это как будто не тревожило. Она стояла недвижно, словно бы состязаясь в безмятежности с храмовыми изваяниями.
Ее взгляд был обращен внутрь себя. Ее лик был печальным и сосредоточенным.
Наконец что‑то нарушило мертвенный покой Ледовоокой.
Она подняла глаза к небу. Вынула из‑под рубахи амулет с изображением Матери Смерти, висевший у нее на шее, и страстно приложилась к нему губами.
Затем она подобрала с земли топор, который принесла с собой. И, отерши его лезвие девственно чистым снегом, вновь отложила его.
Наклонилась над Браном.
Долго рассматривала благородный рисунок его скул, смелый очерк бровей, героическую тяжесть век, любовалась матовой бледностью кожи. Провела пальцем по спекшимся губам. И нервное лицо Шани озарила улыбка затаенной нежности.
Вдруг, обеими руками ухватившись за обломок меча, она рванула его на себя, упершись в живот Брана ногой.
Варварский меч вышел легко. Она внимательно оглядела обломок и с силой отбросила его прочь.
Наконец пришел черед топора.
Как следует замахнувшись, Шани опустила лезвие топора на грудь Брана, раскроив ее надвое.
Присела на корточки. Извлекла из ножен кинжал. Вырезала сердце огдобера Ларсы. Вышвырнула его вон, вслед за обломком глевского меча.
Зачерпнула окровавленной пятерней лепкий, влажный снег. Смяла его с такой силой, что в ладони у нее оказался твердокаменный кусок мутного, с сапфирово‑синей искрой, льда.
Затем она вложила льдину в грудь Брана и с надсадным криком на выдохе свела воедино разошедшиеся в стороны ребра.
Обессиленная она упала на снег рядом с Браном, да так и лежала.
Вдруг адамово яблоко огдобера Ларсы пошло вверх, затем вниз.
– Что с тобой, Шани? – с трудом разлепляя заветрившиеся губы спросил Бран, мучительно приподнимаясь на локте. Он назвал ее на «ты», вот те раз.
– Со мной все хорошо. Помнишь, я говорила тогда, в Большом Хуторе, что в тебе есть кое‑что лишнее? Кое‑что, что мешает мне.. мешает нам… понимать друг друга. Теперь все как надо.
– Я был ранен?
– Убит. Я сделала тебе новое сердце изо льда. На войне с таким легче.

Ноябрь 2007 – январь 2008 

Узнать больше о творчестве писателя можно на его сайте www.zorich.ru
Обсуждение книг Александра Зорича идет на литературном форуме: www.zorich.ru/forum